Как жить и спастись О вере и молитве Как справиться с временем На пути в глубь Стучитесь

Дмитрий Смирнов

 Как из религиозного человека сделаться православным

(проповедь в Неделю о мытаре и фарисее)
 

— Нет христианства без Голгофы.
— Что такое покаяние или почему Закхей решил отдать половину имения;

Давно люди заметили что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому Господь больше делал, нежели говорил и вот с сегодняшнего этим чтением всегда начинается подготовка к Великом Посту. Ибо следующее воскресенье — уже Неделя о мытаре и фарисее. Сегодняшнее Евангелие показывает нам путь ко спасению. Все Евангелие спасительно но Святая Церковь из него выбирает отдельные для нас места, для воскресных чтений, в который это наиболее выпукло и ясно показано. Из всех слов которые Господь сказал в этой ситуации, с мытарем, начальником мытарей Закхеем. Евангелист Лука приводит только такие: «Закхей, сойди скорее, ибо сегодня надобно мне быть у тебя в доме». А потом, в конце «Ныне пришло спасение дому сему. Потому что и он сын Авраамов, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибших». А все самое важное происходило между этими словами.

Что такого спасительного в тех словах, что: «Сегодня Мне надобно быть у тебя в доме»? Если к нам в дом придет Христос, это уже есть спасение, потому что Он есть Спаситель. Как это важно, чтобы в наших домах воцарился Христос. Но произошло нечто до того и после, очень важное. Что вот если мы вот это сумеем, в какой-то степени потому что среди нас есть работники налоговой службы, и даже налоговой полиции в храм ходят. Но не обязательно что каждый из них как Закхей, сподобится вот такого посещения Господня и спасения. Каждый из нас может совершить такое чтобы Господь захотел прибыть к нам в дом и нас спасти.

Закхей ростом был человек маленький. Но очень хотел увидеть Христа. И для этого залез на дерево. Он точно рассчитал, потому что для того, чтобы собирать налоги нужно быть человеком расчетливым и смекалистым. Где пройдет Христос, как раз точно под этой вод смоковницей он должен был пройти, Закхей забежал вперед, залез и стал ждать. Сказано еще что Закхей был человек богатый. Редко так бывает, что богатый человек будет лазить по деревьям. Обычно богатый человек надувает щеки и старается быть очень важным. Богатство оно так влияет на человека, на душу тоже влияет, ну и на внешнее поведение. Богатый человек вынужден одевать богато, ну и многие всякие условности. Закхей пренебрег своим богатством и положением ради того чтобы узреть Иисуса Христа. Это первое, что нужно преодолеть человеку который хочет узреть Христа. Мы вчера с вами говорили о том что вся наша беда в том, что мы недостаточно любим Бога. Потому наше христианство такое сонное и вялое. А чтобы что-то любить нужно это знать. Так не бывает что человек чего-то любит не зная. Только познав что-то, с достаточной степенью глубины начинаешь это любить. Это относится ко всему. Начиная от огородного дела и кончая стихосложением, начиная от математики и кончая педагогикой. Если человек не владеет предметом, он любить не может.

Поэтому если человек говорит что он не любит, к примеру, это значит, что он ее не знает, потому что если бы он ее узнал, он ее не мог бы полюбить. Потому что это очень красиво. Это потрясающе красиво. Все геометрические объекты необычайно красивы. Часто происходит такое: человек устраивается на какую-то работу, может быть, самую простую и однообразную, но когда он становится в этой работе профессионалом, когда освоит ее, он начинает ее любить. Почему? Потому что он ее знает. Вот с этим, и когда человек познает Бога, он Его не сможет не полюбить. И Закхей пренебрег и своим общественным положением и богатством для того, чтобы узреть Бога.

Для того чтобы познать Бога у нас часто не хватает времени и сил. Мы можем так и не познать Бога. И мы так и Его не увидим, следовательно не полюбим, следовательно, вместо того чтобы быть нам христианами, будем просто религиозными людьми, которые отправляют свои религиозные потребности. Потому что у каждого человека, нормального психически, есть религиозная потребность. И все желающие имеют возможность эти потребности отправлять. Вот, и хорошо от этого себя чувствовать. Потому что каждая потребность, например в пище, в сне, она требует своего удовлетворения, разрешения, и так же религиозная потребность. Вот сходил в храм, какая сегодня была хорошая служба, вот как батюшка интересно рассказывал. Хор сегодня пел не так как вот на рождество, но тоже неплохо. Погода, солнышко сверкало, замечательно, и люди такие вроде чуть-чуть получше чем в универсаме или в метро. В общем все так хорошо, и на душе хорошо, пришел домой и там хорошо все хорошо. Ведь это же и главная задача человека, чтобы все было хорошо.

Потому что закономерно должно было быть все хорошо. Вот если мы хотим наше такое, такую нашу вполне законную естественную, правильную, религиозность, которая в нас заложена, потому что мы человеки. Это свойственно именно вот этому существу созданному Богом — религиозность. Этим мы отличаемся от животных Но Христос пришел для того, чтобы вот эту нашу религиозность как Он сказал — исполнить, то есть наполнить до верха новым содержанием. Там совершенно другие закономерности, высшие. Господь хочет от человека гораздо большего, чем "чтоб было хорошо", потом говорит: "если тебе ударят в правую щеку, — подставь левую". Это - христианство, это — спасение, которое принес Христос. Тут нужно уже нечто другое, чем стремление к тому чтоб все было хорошо.

Нужен подвиг! И, как говорят свв. отцы, первый подвигоположник — Господь Иисус Христос. Евангелие состоит не только из исцелений, кормлений, воскрешений. Важнейшая часть этого благовестия — Голгофа. И христианство без Голгофы... его просто нет. Это уже не христианство, а Лев Толстой, или что-то в этом роде. Христианство — это есть Голгофа, Крест — вот так вот вертикальная палка и горизонтальная. И на них распятый Богочеловек. И вот только приобщение именно наше к этому есть христианство. И вот первый шаг на этом пути — это есть постараться вот так вот всю нашу жизнь некоторым образом сдвинуть, чтобы освободилось некое пространство. Нужно отложить в нашей жизни что-то довольно важное, потеснить. Например, вот в воскресный день, вместо того чтоб отдыхать, ехать в храм, небольшой подвиг, но все-таки. Потому что ехать в храм в воскресенье — это двигаться навстречу Христу. Это значит желать Его увидеть, надеяться, что вот встреча эта произойдет сегодня. Но если мы на этом остановимся, то спасение прекратится. Закхей много сделал и много подвинул, отодвинул в сторону свое богатство и общественное положение. И благодаря этому узрел Христа. И не только узрел, а мы видим в этом действии, а мы видим как Господь, как и в притче о том блудном сыне, когда Отец Небесный выбегает навстречу своему заблудшему сыну, здесь происходит то же самое. Недаром Христос говорил что Я и Отец — одно (Иоан.10:30).

Закхей лезет на дерево чтобы узреть Христа, Христос останавливается под этим деревом и говорит: «слезай, Я к тебе сегодня домой приду» (Лук.19:5). Толпа онемела: — Он к Закхею. Да плюнуть в сторону Закхея, и то считается осквернением. Потому что мы дети Авраама, мы святые, мы самые лучшие, все язычники — это подлые гнусные твари, почти животные, это не люди даже, мы дети Авраама. А Закхей принадлежал когда-то нашему народу, но теперь собирает с нас самое для нас ну... ну... ну просто что для нас представляет ну самое важное на свете — это наши деньги и отдает их язычникам. Так этот Закхей мало того что он мытарь, он еще старшина над этими мытарями. То есть это такая тварь, последняя. Что я если плюю, а я сын Авраама, моя «святая слюна» падает на эту дрянь и я этим оскверняюсь. А Он, Христос, Он говорит — я к тебе домой приду. Да этот дом все жители Иерихона обходили за три версты. И вдруг Он приходит к Нему домой. Почему? Потому что он хотел его увидеть, Господь это увидел, узнал. И Закхей, совершенно ошеломленный, говорит: "я пол-имения моего отдам нищим" (Лук.19:8), Закхей делает следующий шаг. Почему? Потому что если в духовной жизни остановиться, вот мы с вами выделили время, для того чтобы посещать храм в воскресенье и праздники, замечательно, но если мы на этом остановимся, то на этом наше христианство и кончится. Мы можем презирать тех людей, которые в храм не ходят, а это безбожники, коммуняки, это алкаши, можем их презирать и стесняться в их сторону плевать. Но мы, если мы остановились мы все равно уже не христиане. Мы можем в храм ходить, это все хорошо но христианство это путь, Господь сказал. Поэтому если ты на пути остановился все равно ты и не дома и ты не к той цели подошел к которой ты...

Поэтому Закхей делает следующий шаг, и какой шаг, великий просто шаг. Он говорит: половину имения отдам нищим, это говорит Закхей, вот древний человек, который тем что он был сборщиком налогов, благодаря этому он слал богатым. Он пошел на эту работу потому что любил деньги, не хуже всех остальных, а даже он их любил больше чем остальные, потому что он знал, что если он пойдет на эту работу, как его будут не любить его соотечественники. Но он любил деньги больше чем общественное мнение. И любил деньги больше чем его соотечественники. И он деньги любил больше всего. И он говорит, что вот, я половину всего что я имею, отдам нищим. Можно сказать: поднимите руку кто сегодня согласен половину того что он имеет отдать нищим. У тебя четырехкомнатная, в две комнатки посели двух бомжей, ну как? Ну как? Христиане! А нет, извините, мы этого не можем, или там два пальто, одно отдай. Но если какое-то старенькое которое не ношу, это мы отдадим, а че? Все равно моль съест. Ну и то предпочтем на дачу отвести. Потому что, может быть, пригодится. А вдруг будет какая-то погода там, раз в четырнадцать лет может быть и наденешь. Правда окажется что мало, ну не важно. Вот на самом деле, это человек вот делает вот этот акт.

И если, говорит, кого чем обидел..., а он знает что обижал свой народ, потому что собирать налоги без обиды это вообще-то нельзя. Почему? Потому что, что такое налоги? Это неведомо какие-то люди, которых я не знаю, а часто и не уважаю, они претендуют на мои деньги, которые я заработал. А я должен почему-то им отдать. С какого мороза? С какой стати, я должен им отдать? Поэтому процесс взимания налогов он всегда болезнен. И чем больше человек зарабатывает, тем больше с него берут налогов. Тем жальче ему это отдавать. У человека, у которого в кармане вообще всего десять рублей, он легко с пятеркой расстанется. У человека у которого десять миллионов, он очень тяжело расстанется с пятью миллионами. А скорее всего не расстанется, скорее всего он глотку перегрызет за эти пять миллионов. Это половина половине рознь. За каждой половиной стоит разный труд, возможности, и т.д.

А почему так вот половина, вчетверо? Дело в том, что вот то что он сказал как бы это в сердце сокрыто, но это есть покаяние, он решил исправить все то зло, которое он совершил. Потому что по закону Римскому, если налоговый инспектор не добирает налоги, то он выплачивает из своего кармана. А потом имеет право с человека взять вдвое. Поэтому практически у каждого налогового инспектора половина его денег были вот таким образом отобраны у тех людей которые во время не могли сдать налог. Поэтому отдав половину, он как бы уничтожает то зло, которое он причинил другим людям.

Закхей покаялся и Господь говорит: вот теперь спасение пришло и в твой дом. Вот оно, оно пришло. С тем что человек согласился пренебречь чем то для себя очень важным. Ради того чтобы увидеть Христа. Увидеть Христа он счел более важным. И когда Господь оказал ему эту любовь и снисхождение, он покаялся в своих грехах, он исправил свою жизнь.

Вот перед подготовкой к Великому Посту, Святая Церковь через чтение этого Евангелия, показывает нам этот путь. В чем это спасение? Спасение заключается не в том, "через какое плечо свечку передавать", или там, "покупать ли дом или не покупать", "можно ли мне причаститься если я не дочитал одной молитвы". Спасение заключается в том, чтобы придти к Богу. И покаяться в грехах. Евангелие, которое мы сегодня читаем , как раз и говорит, как это происходит. И Закхей вошел в историю. Он стал христианином, он стал учеником Христа. К нему пришло спасение. И к каждому из нас может придти спасение. Сейчас в данный исторический момент никто из нас не может повторить того что сделал Закхей. Мы не можем вот так вот быстро и резко расправиться со своими страстями, со своими любвями, что нас привлекает в этом мире, и во внешнем и во внутреннем мире наших страстей. Но это не значит, что спасение для нас закрыто. Мы можем каждый раз совершать какую-то толику, из того, что совершил Закхей. Да, этим, конечно, спасение отодвинется. До тех пор пока эти толики не сложатся во что-то достаточно существенное, чтоб Господь счел возможным к нам придти. Не потому что Он этого не хочет, Господь хочет спасти каждого, а Он просто не может. Потому что Господь не может войти туда где не чисто. Мы должны свою душу к этому готовить, мы должны об этом думать, мы должны об этом страдать. Мы должны принимать те лекарства горькие, которыми Господь нас снабжает для того, чтобы мы немножко отлепились от нашей жизни. Потому что каждого из нас ждет расставание с этим миром, расставание с храмом, расставание с семьей, расставание с тем что мы любим. Для одних это расставание произойдет в этом году, для других через двадцать лет. Но все равно это серьезно и к этому надо готовиться. Поэтому Господь дает нам заранее готовит нас к этим потерям, к тому чтоб мы и поболели, и кто-то нас в чем-то в очень дорогом обокрал и т.д. Он нам помогает чтобы мы прилеплялись к Одному Господу, которого украсть у нас нельзя. И Он заполнит наш дом, и заполнит нашу душу, таким блаженством в котором растает все то, что привлекает сейчас наше сердце, занимает наш ум, что нас от Него отвлекает. Это и есть спасение.

И вот Закхей, за половину своего богатства, приобрел себе богатство неветшающее, которое ни ржа не уничтожает, ни моль не растлевает (Матф.6:20, Лук.12:33). Которое может и дает ему жизнь вечную. Вот покаяние это и есть решимость и желание в своей жизни увидеть Христа, это такое изменение, чтобы Господь радовался тому, что есть это движение нашего сердца. Движение к чистоте, к праведности. Не надо нам терять свой мысленный взор во всякие незначительные мелочи. Это для того, кто только начинает в храм ходить, кто еще как бы младенец во Христе, для него все важно. Важно и правильно, благоговейно осенять себя крестным знаменем, и привыкнуть к тому что среда и пятница это пост, и навык возыметь чтобы в храм ходить в воскресенье и праздники, каждый кто уже приобщился к этому, понимает и чувствует как это важно, что и многие уже ощущают, что мы и без этого и даже и жить не можем. Потому что жизнь наша тогда становится пустой. И вот ну это все, на этом нельзя останавливаться. Надо все время идти дальше, все время идти к тому, чтобы Христос поселился в нашем доме, в доме нашего сердца. Это есть не просто какой-то такой символический, художественный образ. Как вот обычно люди говорят там, стоя над гробом: "он навсегда сохранится в нашем сердце". И уже вечером на поминках про все сердца забыли, даже по какому поводу собрались. Это есть некий ритуал, слова то они нормальные, но за этим часто стоит к сожалению не очень много.

Пребывание Христа в сердце это не символ, это совершенно реальное инобытие. Это есть уже Царствие Небесное пришедшее к силе. И Господь хочет нам этого дать, и Господь хочет подойти к смоковнице каждого из нас, лишь бы мы сидели бы на ней, лишь бы ждали Его, лишь бы мы предприняли труд на нее залезть. Потому что сколько мы потрудимся над своим сердцем, сколько мы вот послушаемся слов Священного Писания. Например, взять из того что мы сегодня читали. "Если мы живем духом, то по духу и поступать должны" (Гал.5:25), что это значит. Если мы хотим действительно духовной жизни, то мы должны поступать так как будь-то мы духовные люди. Вот какая-то коллизия. Как должен поступить духовный человек на моем месте? Надо себя спросить, и постараться сделать так же. Тогда Дух придет к нам чтобы помочь нам это совершить. Или дальше не будем тщеславиться, да вот например давайте не будем тщеславиться. Потому что есть две славы: одна слава Небесная, когда Господь Благодатью Своей осиявает человека, это Слава Божия в нимбах святых изображается. Она изображается, но она невидима, это все внутренняя духовная жизнь. А другая слава человеческая: когда мы перед людьми выпендриваемся. Когда нас замечают, славят, уважают, вот это все. Потому что эта слава тщетная. Во-первых это все забывается, потому что это на две трети фальшиво, ну и т.д. Все сознают пошлость этой ситуации, но тем не менее другой-то славы не имеем. Поэтому вот этой тщетной, суетной славы хотим, она дает отойти от нее. Надо потрудиться над тем чтобы в себе его уничтожить вот это стремление вот к этой тщетной славе.

Не будем друг друга раздражать (Гал.5:26). Посмотри не только на того кто тебя раздражает. А ты посмотри не раздражаешь ли ты кого сам. Это гораздо важней, конструктивней. Посмотри повнимательней. Может быть ты тоже кого-то раздражаешь. Так вот Апостол говорит: давайте не будем. Если мы раздражаем этого человека, мы вводим его в соблазн гнева, пусть в легкой форме раздражительности, но мы этим самым загораживаем ему вход в Царствие Небесное. Не будем друг другу завидовать. Чего завидовать? Завидовать можно лишь внешнему. Потому что Слава Божия — есть подлинная Слава, она не зависит не от ума, не от физической силы, не от красоты, не от таланта, ни от чего Слава Божия не зависит. Только от дара Божия. Поэтому зависть — это всегда земное, для нас людей. В ангельском мире там немножко другая ситуация, что вот для нас людей это всегда земное, это всегда соревнование в тщеславии, всегда соревнование в жадности, всегда это связано со всякими нехорошими вещами. Зависть — это источник всякой нечистоты, и вот Апостол говорит: не будем завидовать. Хотя бы над этим потрудиться вот три фразы, вернее одна но я ее просто разделил на три. Сказал Апостол своим Галатийским духовным чадам, что не будем. И вот если мы действительно не будем, то за этот труд, придет к нам благодать Божия, придет к нам Христос. Потому что это будет реальное действие внутреннее для того чтобы придти к Нему. Потому что как Христос войдет в тщеславное, завистливое сердце? В раздражительное и раздражающее как, как это возможно? Это невозможно! Поэтому и чтение писания оно для того и нужно чтобы не просто нам некое выполнить такое правило, ритуал, а чтобы мы действительно у этого всего научились.

Надо вот в другом послании которое мы тоже сегодня читали уже к Тимофею, Апостол пишет чтобы он всегда учился. Вникай в себя и в учение, занимайся сим постоянно, ибо так поступая и себя спасешь и слушающих себя. Он уже был пресвитером, епископом, хотя и молодым человеком. И он там пишет, что пусть никто не пренебрегает твоей молодостью, вникай в себя и в учение (1Тим.4:12). Что это значит, вникать в себя нужно смотреть что происходит в моем сердце. Каков я не внешне, перед зеркалом, а по существу и в учении, потому что учение Христово тогда еще не было Нового Завета как мы имеем мы то вообще роскошствуем. А только из того что он помнил то что ему Апостол рассказал. Мы то вообще Священное Писание можем вообще каждый день открыть и читать. А по тому что это учение тоже зеркало. Вот открываем зеркало и смотримся и написано: не будем завидовать и смотрю в себя, а я завидую. И вот это есть грех. Потому что если я завидую это отделяет меня от Бога и постоянное внимание, внимание. Мы сейчас по-русски вниманием называем это ну, сосредоточено что-то слушаем там, или вникаем, а внимание это есть слушание, от слова внимать — слушать. Так вот все время то в сердце то в Евангелие, то в сердце, то в Евангелие. Это как в зеркало. То в зеркало, то на себя. И тогда вот перед зеркалом стоит все-таки причесывается, то у него вот так вот, а он расческой раз, и уже легло правильно. Нечто подобное происходит и читая как зеркало Евангелие. Мы смотрим в Евангелие и смотрим в свое сердце видим их несоответствие, и стараемся это исправить, тогда происходит то спасение вожделенное, о котором Писание и говорит. И вот если вот этого труда постоянного в нас нет, если мы так, а ну ладно, мы люди грешные или просто вообще не размышляем просто спим, спим, вот живем и спим. Встал, поел, убрал, отдохнул, лег, пошел, а потом смотришь уже вечер, опять лег поспал на утро опять встал поел, а жизнь когда, когда будем жить. Потому что "поел-поспал" это и поросенок так делает, а духовная жизнь — то к чему призван человек, это — совершенно другое, это есть внутренняя жизнь сердечная.

И вот иной человек говорит, — "а я даже не знаю в чем каяться", — после этих слов хочется застрелиться сразу. Открой любую страницу Евангелия и ты сразу увидишь в чем тебе каяться. Разве ты соответствуешь тому что Господь от нас хочет? Разрыв между искомым и то что есть огромен. Мы должны постоянно исправлять себя. Если человек этого не видит, то это не потому что он свят, и чист, только по одной причине потому что он горд. Он ослеплен этим. С гордостью тоже можно бороться, можно тоже. Это, конечно, самое такое тяжелое дело но хотя бы начать с тщеславием, с продуктом этой гордости. И потихоньку, потихоньку можно и к ней перейти. Вот этим деланием и нужно постоянно заниматься, это делание и есть жизнь христианская, потому что это делание и есть следование за Христом.

Протоиерей Дмитрий Смирнов

Как жить и спастись

в современном мире?

Апостол Павел в Послании к Тимофею пишет про нас с вами: "Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие". В чем эта тяжесть? "Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержанны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы нежели Боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся. Таковых удаляйся." (2Тим. 3, 1-4)

Вот он так Апостол Павел пишет, перечисляет, ему были известны эти пороки людские, они же всегда присутствовали, но в последние времена они особенно распространились и даже посреди христиан. Что имеет такой человек? Только вид благочестия, все вроде внешне благо, а внутренних сил благочестия человек отвергся. То есть отвергся внутри себя Христа, внешне все в порядке, а внутри полно всякой нечистоты, которая и воплощается в жизни нечистой. 
Что этому способствует? Раньше основное население земли жило в деревнях или небольших городах, и если какой-то человек чем-то согрешал, это становилось достоянием всех.

Теперешняя наша жизнь в больших городах, когда мы не знаем даже как зовут соседа по лестничной клетке, весьма способствует вот этому лживому благочестию. Человек одет, обут, так сказать, на дороге не валяется и вроде внешне благопристоен, может даже вежлив. А внутри его жизнь складывается из одного греха. И вот Апостол Павел Тимофею советует от таких отвергаться. Почему? Потому что грех он опасен как зараза. Потому что вот как пророк Давид в Псалтири говорит, что с преподобным преподобен будеши, а с развращенным развратишися. Почему это так опасно? Почему рачительный хозяин свой огород старается высоким забором обнести. Чтобы семена сорняков, которые в полях, лугах растут, не осеменили его огород. Поэтому, если человек хранит свою душу и желает победить в себе вот эти же страсти, которые он перечислял, то ему нужно отделяться от таких сообществ людей, где вот эти пороки процветают. 

Дальше он пишет: "К этим принадлежат те, которые вкрадываются в дома и обольщают женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями. Всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины". Вот это тоже замечательное пророчество. Всегда учатся! Современный человек, особенно которого Господь наделил интеллектом, он всегда в поисках, всегда стремится читать, узнавать. Стремится. И век, в котором мы живем, даже называют веком информации, потому что на человека обрушивается столько всяких сведений, знаний, что он и не может переварить. Но все это знания тщетные. Почему? Потому что сколько бы он не узнавал, это все его уводит от Истины. Уводит от главного. Потому что это знание все не нужно ему для спасения души. А эта бездна информации только отягчает его сознание и дезориентирует. 

"Сии противятся Истине, люди развращенные умом невежды в вере, но они немного успеют, ибо их безумие обнаружится перед всеми, как и с теми случилось". Он имеет ввиду с теми, которые противились Моисею. Немного преуспеют. И действительно, вот человек, который живет по своим страстям, по своим греховным желаниям, купается в грехе, и пытается чего-то найти истинного, - это невозможно. Почему? Потому что Господь сказал: "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят". Только очистив свое сердце, человек может дойти до Истины.

Никакая самая умная книга, даже само Священное Писание, не даст человеку исчерпывающего знания о Боге. Дает знание Бога только чистое сердце. Поэтому пока человек не перестал быть гордым, сластолюбивым, завистником, непослушным, клеветником, предателем, и то что перечислял в Послании Тимофею Апостол Павел, истина ему не откроется. Почему? Потому что сердце не может вместить эту истину, потому что оно заполнено грехом. Поэтому, если человек осознает всю худость своей жизни и встанет на борьбу с грехом, тогда Господь, видя, что этому человеку грех, который в душе его, стал противен и мерзок и он хочет от этого освободиться, Господь тогда ему поможет. Поможет освободиться и откроет ему Самого Себя.

Почему так вера оскудела в мире? Некоторые говорят: это связано с развитием науки. На самом деле нет. Наука здесь совершенно ни в чем не виновата. Зря ее обвиняют. Вера оскудела от греха. То есть именно потому что вот эти страсти, все грехи, которые Апостол Павел перечисляет, стали преобладать. И поэтому с грехом, входящим в сердце человека, уходит из сердца Дух Божий. А с ним уходит и вера. Потому что вера человеку дается только Духом Божиим. Почему часто так бывает, что вот ребенок, родителями с детства воспитывается в вере с самого младенчества, а потом в шестнадцать, семнадцать лет очень часто у него происходит отход от веры. Казалось бы, наоборот, он должен еще более углубиться в веру, потому что у него уже разум появился более трезвый, он приближается к взрослому состоянию, может все оценить, а вдруг у него какой-то бунт, он может перестать и в церковь ходить. И мы наблюдаем такое явление. С чем это связано? Дело в том, что страсти, которые еще в маленьком ребенке не развиты, в юноше или в девице уже распускаются пышным цветом. И дело в том, что пора эта, когда молодой человек физически и душевно развивается гораздо быстрее, чем его разум. Если сравнить сегодняшнее время, и сто лет назад; сравнить двадцатипятилетнего человека прошлого века с сегодняшним тридцатилетним, то первый покажется умудренным старцем, а наш современник - пятнадцатилетним ребенком. Огромное развитие чувственности и физических возможностей и недостаток развития духовного, нравственного, и интеллектуального. При огромном росте физической силы, при огромном росте всяких способностей тела и души отсутствует контроль разума и неспособность к духовной жизни. И в этот период человека, конечно, дьявол подстерегает. Потому что в это время, когда в человеке страсти кипят, он легко впадает в различные грехи. Начинается с чего? С непослушания родителям. Вот поэтому Апостол Павел и говорит: "родителям непокорны". И, действительно, с учителями когда разговариваешь, говорят, что дети сейчас стали такие, что все, кто в школе работает двадцать лет, просто удивляются. Десять лет назад такого не было. Появились такие дети, которые не способны даже к послушанию. И вот люди трудятся и мучаются с ними и в армии, а потом, когда они подрастают и приходят на работу, с ними мучаются начальники на работе. Ему скажешь, а он не в состоянии сделать, он не в состоянии даже усвоить, послушаться. То есть, он может делать только то, что он хочет в данный момент. И вот на этом сразу человек претыкается, впадает в какой-то грех, и, естественно, вера у него уходит. То есть в душе, как бы грехом пробивается некая такая дырка, яма, из которой Дух Божий уходит. Вот все и превращается...  

А на покаяние, на что-то такое истинно глубокое, духовное человек не способен. Вот и получается, что вдруг он просыпается в одно прекрасное утро, и чувствует, что никакого Бога нет! Нету! И для него Его действительно нет. Потому что Он ушел из его сердца. Поэтому потеря веры всегда связана с потерей чистоты. Чистоты ума, чистоты сердца, и чистоты тела. Вот поэтому-то мы должны помнить об опасности, нужно охранять наших детей, которые нам вверены, внуков, от всякой духовной, душевной и телесной нечистоты.

Мы сами часто воспитываем в молодом поколении сладострастие, любовь ко всяким чувственным переживаниям. Если раньше руководителями народа, (а особенно в древности) могли быть лица духовные: монахи и особенно выдающиеся священники, то позже такими руководителями стали учителя, профессора и другие люди. А теперь кто руководителем народа стал? Все, кто является кумирами у большинства населения. Артисты и спортсмены. То есть те люди, которые культивируют одни - чувственности, а другие - тело. А где же место духу? Нету! И поэтому, естественно, это гипертрофированное развитие чувственности и телесных возможностей, очень быстро превращает человека в обезьяну. А она есть животное весьма чувственное и с огромными физическими возможностями - может на руках ходить и вообще очень такое животное выносливое. Вот как это все опасно. Поэтому мы являемся живущими в последние времена, среди людей, которые живут по своим страстям, и, естественно, мы все заражены этим. Заражены через все, ведь любое прикосновение к миру человека заражает. Поэтому по возможности нам надо из мира выходить. Каким образом? Значит ли это, что надо взять, собраться и уехать в какую-нибудь глухую деревню? Нет! К сожалению, мы и там от этого не скроемся. Нигде! Сейчас невозможно уйти в пустыню, везде нас будет окружать мир. Нет такой возможности теперь для человека. Что же нам нужно делать? Нам нужно стараться свое сердце сделать неприступным для влияния мира. То есть нужно стараться сердце оградить броней, нужно стараться укреплять в себе веру, нужно стараться не смотреть, не впитывать в себя то, что нас окружает.

Это очень трудно еще в силу того, что вся наша предыдущая жизнь была направлена на то, чтобы к этому миру прирасти. Вот поэтому мы с этим миром связаны многими бесчисленными нитями, через книги, театры, кино, форму одежды и так далее. Так вот, всегда оплотом и, как говорится, гвардией Церкви Христианской всегда считалось монашество. Почему? Потому что монах, инок являет собой иное бытие. Поэтому его и называют: инок, от слова - инаковый, то есть другой. Почему так? Потому что необходимо кому-то противопоставить миру свою жизнь. И наша жизнь должна быть внутренне противопоставлена этому миру. Каждый христианин должен являться таким Христовым воином, который не внешне, не одеждой должен отличаться от мира, а своим внутренним духовным состоянием. Нужно нам научиться живя в мире, не принимать его. 

Апостол Иоанн нас призывает: "не любите мира и того, что в нем". То есть нужно от этого отвращаться, а у нас к этому пристрастие. Пристрастие к одежде, пристрастие к застольям, пристрастие к удовольствиям, пристрастие к развлечениям, ко всему тому, чем живет мирской человек. Поэтому Апостол Павел пишет: "Станут люди более сластолюбивые, нежели Боголюбивые". То есть человек любит удовольствия себе доставляемые больше, чем Бога. Вот человек беседует с друзьями. Может часами с ними беседовать, сидят, покуривают, рассуждают, рассказывают. Все вроде благопристойно, и он готов заниматься этим очень долго. К тому поедет, к этому, там поговорит, повеселится, там еще что-то. А молитва? - А молится с трудом. Надо вставать, надо себя заставлять. Читает молитвы рассеяно, скорей бы дочитать. Почему это происходит? Потому что сердце сластолюбиво, оно любит себе доставлять удовольствие. Сердцу нашему более люб грех, нежели благодать. В чем должна заключаться цель нашей христианской жизни? В том, чтобы сердце свое научить Бога любить. Чтобы сердце было более Боголюбиво, чем сластолюбиво. Полюбить Бога, полюбить благодать, полюбить жизнь духовную, полюбить молитву, полюбить Евангелие, полюбить храм, полюбить православных христиан, полюбить все, что относится ко Христу. Его жизнь полюбить и полюбить Его Самого. И если мы будем все время, постоянно, над своим сердцем таким образом трудиться, Господь нам в этом поможет. И тогда сердце наше будет неприступно, дьявол нас не сможет прельстить. Когда мы познаем, кто такой Христос, нас уже ничем не обманешь. Почему мы так легко склоняемся на сторону дьявола и так легко впадаем в грехи? Потому что наше сердце еще не познало Христа. Когда наше сердце познает Христа, то никакой грех нас просто не сможет соблазнить. Как человека, у которого есть сундук с бриллиантами, не прельстишь ни какими-то гайками, ни медными монетами. Он скажет: "Ну что это, буду ли я этим набивать карманы?"
И когда будет перед нами стоять выбор - что нам делать, куда идти, что читать, наше сердце будет направлено к чтению Священного Писания, а ноги наши сами будут нести нас в храм. Вот часто мы стоим перед выбором. Позвали на день рождения куда-нибудь, или на поминки, или еще куда-то, в субботу вечером. Ну что делать? Идти на всенощную или идти на какой-то праздник. И вот человек мучается, что ему делать? Человек мирской он, собственно, не задумывается. Он в церковь придет только тогда, когда ему надо. Маму или папу помянуть или кто-то у него заболел... Он придет, когда ему надо. Ему надо! А христианин православный, если и не пойдет на праздник, не пойдет на всенощную, то его сердце будет обливаться кровью. Свою любовь он принесет в жертву. Пойдет не с удовольствием, а именно, чтобы не обидеть приглашающего и будет там сидеть и страдать. Почему? Потому что в это время там "Воскресение Христово видевше" поют. Вот когда сердце прилепляется к Богу, и истинно познает его. Тогда у него не будет стоять вопрос выбора, он знает, где его дом, знает, где его пастырь, он знает, где Слово Божие. И он туда стремится. Вот и нам нужно всю жизнь нашу так стараться перестроить, чтобы, живя в мире, мир нас не касался, чтобы он не задевал нашего существа. И это возможно, хотя и очень трудно. Поэтому святые отцы говорили, что в последние времена люди будут спасаться скорбями и болезнями. Потому что живя в таком сложном мире, сердце не может не страдать, сердце не может не испытывать боли. И очень скорбно в этом мире жить. И, конечно, от этого всякие могут быть у нас и болезни. От такого ужасного несоответствия внутренней жизни и окружающего бытия. Но выжить единственно можно именно так - внутренне отделившись. Жить, но не приживаться. Вот это очень важно нам понять. Но сможем мы это сделать только возлюбив Христа, познав Его Церковь. Каждый человек имеет душу. И вот эту душу человека как мы познаем? Через общение с ним. А как мы с ним общаемся? С его телом. Мы видим его глаза, уши, рот, слышим слова. То есть душа его содержится в теле, а когда душа уходит из тела, мы уже не можем с этим человеком общаться. Вот так и Христа мы познаем через тело Его, через общение с Церковью. Поэтому если Церковь пока не стала для нас самым главным в жизни, самым светлым, самым притягательным, самым любимым, самым драгоценным, то можно с уверенностью сказать, что мы еще не знаем Христа, мы не знаем Бога. У нас есть какое-то внутреннее ощущение Его бытия, но познать Бога можно только через Церковь.

Вот поэтому один святой, по-моему Нил Синайский, так говорил, что есть верный признак, когда душа отвернулась от Бога, это когда человек стал равнодушен к богослужению. Вот поэтому нужно всегда стараться возгревать в себе к этому любовь. Только через это мы можем прикоснуться к истинной Божественной жизни.

(январь 1985 г.) 

Митрополит Антоний Сурожский

Мы должны научиться говорить с Богом живым языком живого человека

    В первой своей сегодняшней беседе я хочу поставить два вопроса: почему верующий человек молится? И доступна ли молитва еще не верующему человеку?

    Но, может быть, раньше всего следовало бы сказать, что такое молитва. Молитва это крик души, молитва - это слово, которое вырывается из сердца. Ставить вопрос о том, почему человек молится, для верующего так же непонятно, как сказать: почему любящий человек говорит любимой о своей любви? Почему ребенок плачет, обращаясь к матери в нужде? Потому что он знает, что на его зов отзовутся, что на его слова любви ответят радостью, ответной любовью.

    Порой верующий молится потому, что его охватило живое, глубокое чувство Божией близости, Его присутствия. Это может случиться в храме, это может случиться дома, или в поле, или в лесу: вдруг человек почувствует, что Бог близок, сердце полно умиления, трепет наполняет его. И вот человек с молитвой благодарности, или радости, или просто трепета оборачивается к Богу. Царь Давид в одном из своих псалмов восклицает: Господи! Радость Ты моя! - вот это молитва, самая настоящая. Иногда у пережившего такой опыт человека остается чувство: О, если бы всегда так было! Если бы продлилось! - и на него находит тоска по Богу. Ему кажется, будто теперь Бог отдалился или что он сам ушел от Бога. Это, конечно, не так; Бог бесконечно и постоянно близок к нам… И человек начинает искать Бога; как иногда в потемках мы щупаем вокруг себя в поисках какого-то предмета, человек ищет Бога не где-то в небесах, ищет Бога глубоко в себе, старается молитвенно, благоговейно погрузиться в собственные глубины, чтобы вновь стать перед лицом Божиим.

    Этот опыт сродни опыту человека, еще не верующего, но ищущего. Основатель Студенческого Христианского Движения в России, барон Николаи, наслышавшись о Боге от своих сверстников и товарищей, почувствовал, что хочет дознаться - существует Бог или нет? И эта жажда уверенности побудила его как-то на прогулке в лесу воскликнуть: Господи! Если Ты есть - скажись!.. И какое-то глубокое чувство сошло на него, и он стал верующим.

* * * 

    Приступая сейчас ко второй беседе, я хотел бы поставить вопрос: каким образом неверующий человек может загореться желанием искать то, о чем, как неверующий, он и понятия не имеет? Недостаточно, что вокруг него есть верующие, которых он, может быть, и уважает, ум которых ценит, убеждения которых кажутся ему достойными внимания: для того, чтобы молиться, надо лично самому что-то пережить. И вот бывает, что человек, размышляя о себе, познает сразу две противоречивые вещи. С одной стороны, глядя на себя в этом бесконечно большом, огромном, порой страшном, опасном мире, он не может не ощутить себя как малюсенькая песчинка, которую может разрушить сила, мощь этого мира. А с другой стороны, обернувшись на самого себя, задумавшись над собой, человек вдруг обнаруживает, что в каком-то отношении он больше того громадного мира, где он является такой малой, незначительной, хрупкой песчинкой. Весь мир, который вокруг него, находится в плену двух измерений: времени и пространства, а человек в себе ощущает как бы третью величину: в нем есть глубина, которой нигде, ни в чем нет. Если мы подумаем о земном шаре и мысленно проникнем в него с какой-нибудь одной стороны, будем углубляться в него, уходить в самую его глубь, в какой-то момент мы достигнем его центра, и это предел его глубины. Если мы будем двигаться дальше, мы из этого земного шара выйдем и снова окажемся на его поверхности. Все вещественное имеет как бы толщину, но нет в нем той глубины, которая есть в человеке, потому что эта глубина - невещественная.

    И вот в человеке есть голод к познанию, тоска по любви, изумление перед красотой, и сколько бы он ни познавал, только шире и шире разверзаются его познавательные способности; сколько бы любви ни вошло в его жизнь - его сердце делается все глубже и шире; сколько бы красоты он ни пережил через музыку, через природу, через произведения искусства, у него все еще остается способность принять бесконечно больше, потому что все им испытанное умещается в него, уходит в какую-то бездну и оставляет его таким же открытым, таким же пустым. Кентерберийский архиепископ Рамзей сказал, что в каждом человеке есть глубина, есть простор, которые так же велики, как Сам Бог, и что эту глубину может заполнить только Бог. И мне кажется, что это правда.

    И вот когда человек подумает о себе как о бесконечно малом существе в бесконечно громадном просторе мира и вдруг обнаружит, что весь этот мир слишком мал, чтобы заполнить его до края, он начинает задумываться: как же это так?.. И может начать ставить перед собой вопрос: что же меня может заполнить, если ни знания, ни любовь, ни красота меня до конца не могут удовлетворить, не могут закрыть эту глубину, эту бездну?..

    И тогда, под влиянием ли собственных размышлений, чтения, встреч, под влиянием ли чужой молитвы, человек может искать неведомого, искать того, что может заполнить его душу, о чем говорят ему другие: это есть - ищи! Ищи углубления в себя, потому что в самой твоей глубине заложена тайна познания, но иного: познания Бога.

    И на пути этого искания человек может начать молиться, молиться глубоким криком души: Где Ты, Господи? Откройся мне, я не могу жить без смысла и без цели! Я теперь понимаю, что я не самодовлеющее существо, что весь мир мал, чтобы наполнить меня - но кто заполнит эту глубинную пустоту?.. И вот человек приступает к вере и к молитве, о которых я хочу сказать в следующей беседе.

* * *

    В третьей беседе о молитве я хочу поставить вопрос о вере как об абсолютном условии плодотворной и честной молитвы. Современный человек часто боится заявить себя верующим, потому что ему кажется, что быть верующим это нечто специфическое, специально-религиозное, что это область, в которой он будет один, что другие культурные люди не могут иметь понятия о веере, что это упражнение ума и сердца им чуждо.

    И вот мне хочется подчеркнуть сейчас, что это чистое недоразумение, происходящее от непродуманности. Вера - не только религиозное понятие. Вера имеет место во всех человеческих отношениях, имеет свое место и в научном изыскании. Священное Писание определяет веру как уверенность в том, что существует невидимое. Разве это не определение, которое охватывает всю нашу жизнь? Вот я встретил человека, меня поразило его лицо, я хочу с ним познакомиться - почему? Если существует только видимое, тогда то, что я увидел, должно было бы меня удовлетворить. Но я знаю, что лицо его интересно, значительно, потому что за видимым есть невидимое: есть ум, есть сердце, есть целая человеческая судьба. То же самое относится и к научному изысканию. Ученый не описывает предметы, которые вокруг него; он не удовлетворяется тем, чтобы различными именами назвать камни, обозначить цветки или зверей. Ученый сейчас идет гораздо глубже. Его внимание останавливается на внешнем, но его интерес обращен к тому, что невидимо. Видя предмет, он углубляется в природу материи, видя движение - в природу энергии, видя живое существо - в природу жизни. А все это является невидимым. Он только потому может заняться подобным изысканием, что совершенно уверен: за видимым кроется богатое, значительное невидимое, познание которого ему необходимо, потому что внешнее его не удовлетворяет, - это не познание.

    Таким образом, вера - это состояние всякого человека в течение всей его жизни, все время, во всяком его общении с другим человеком. Вера - это подход ученого к окружающему его миру. Вера определяет все; и я помню как один советский представитель мне раз сказал: «Без веры человек жить не может!» Этим он хотел сказать, что нельзя жить без глубокого и сильного убеждения, которое определяло бы его поступки. Когда человек говорит, что он верующий и что предмет его веры - Сам Бог, он не доказывает свою некультурность; он лишь доказывает, что круг его искания, предмет его познания не только человек, не только живой мир вокруг него, не только вещественный мир, но что он, по той или иной причине, пережил существование еще мира иного: может быть, мира красоты, мира глубин собственной души, а может быть, он ощутил уже веяние Божиего духа.

    Вера имеет еще другое значение - значение доверия. Когда я говорю: «я верю тебе», это значит: «я тебе доверяю». То же самое верующий говорит о Боге, думая о Нем или обращаясь к Нему. Но доверять означает также следовать советам, указаниям. И поэтому для того чтобы вырасти в духовной жизни, познать глубину того опыта в познании Бога, который мы обычно называем верой, надо научиться жить так, как советует Бог, жить той жизнью, к которой нас призывает Сам Бог: это путь заповедей, о котором говорили древние подвижники, попытка слиться мыслью, и сердцем, и духом с Самим Богом не только в чувстве, но и в своих поступках.

* * *

    Если сущность молитвы заключается в общении человека с Богом, в таком же общении, какое бывает между человеком и человеком, то, конечно, должно быть между Богом и человеком настоящее и глубокое понимание и сродство. Христос в Евангелии говорит: Не всякий говорящий Мне: «Господи, Господи» войдет в Царство Небесное, а тот, кто творит волю Отца Моего…

    Это значит, что недостаточно молиться, а надо, кроме молитвы, кроме слов молитвенных, еще жить такой жизнью, которая была бы выражением нашей молитвы, которая бы эту молитву оправдывала. Кто-то из древних писателей говорит: не заключай молитву в одни слова, сделай всю твою жизнь служением Богу и людям… И тогда, если мы будем молиться на фоне такой жизни, наша молитва будет звучать правдой; иначе она будет сплошной ложью, иначе она будет выражением несуществующих в нас чувств и мыслей, которые мы у кого-то взяли, потому что нам кажется, что так с Богом надо говорить. А Богу нужна правда: правда нашего ума, правда нашего сердца, и непременно правда нашей жизни.

    Что толку, на самом деле, если обращение не до конца правдиво? А правдивость начинается в тот момент, когда мы, становясь перед Богом, ставим себе вопрос: кто я перед лицом Того, с Кем я сейчас вступаю в беседу? На самом ли деле я хочу с Ним встретиться лицом к лицу, влечет ли меня к Нему мое сердце? Открыт ли мой ум? Что общего между мной и Тем, к Которому я обращаюсь?.. И если мы обнаруживаем, что общего между нами ничего нет или слишком мало, то и молитва непременно будет или неправдивая, или слабая, бессильная, не выражающая собой человека. Я долго настаиваю на этом, потому что это очень важная черта молитвы: мы должны быть правдивы до конца. Встает тогда вопрос о том, какими словами молиться. Почему, например, в церкви молятся все чужими словами, то есть словами святых, словами, которые сложились за столетия из поколения в поколение? Можно ли такими словами молиться правдиво? - Да, можно! Только для того, чтобы это было правдивой молитвой, надо с людьми, которые молились столетия до нас всей душой, всем умом, всей крепостью, всем криком души, разделить тот опыт познания Бога и опыт человеческой жизни, из которых эти молитвы родились. Святые молитв не выдумывали; молитвы у них вырывались по нужде: или радость, или горе, или покаяние, или тоска оставленности, или просто - потому что и они настоящие, подлинные люди - опасность, перед которой они находились, вызвала эти молитвы, вырвала их из души. И если мы хотим этими словами молиться, мы должны приобщиться к их чувствам и опыту.

    Как же это сделать? Можем ли мы перенестись на столетия назад? Нет, не можем; но есть где-то в нас один основной человеческий опыт, который нас с ними соединяет: мы люди, какими были они, мы ищем Бога, Того же Самого, Которого они искали, Которого они нашли; борьба, которая в нас происходит - та же самая, что и борьба, которая раздирала их души.

    И вот мы можем от них научиться молитве, так же как в совершенно в другой области мы расширяем свое познание, углубляем его, приобщаемся к опыту, который иначе был бы для нас недостижим, когда вслушиваемся в музыкальные произведения великих мастеров, когда вглядываемся в картины великих мастеров. Они жили той же жизнью, что и мы; только они воспринимали ее с утонченностью и глубиной, которые нам не всегда доступны; а через их произведения мы приобщаемся к пониманию, которого у нас иначе не было бы.

    Вот почему нам надо соединить жизнь и молитву, слить их в одно, чтобы жизнь нам давала пищу для молитвы и, с другой стороны, чтобы наша жизнь была выражением правдивости нашей молитвы.

* * *

    В прошлой беседе я говорил о том, что за неимением глубокого личного религиозного опыта, мы можем молиться молитвами, которые вырвались из душ святых. Но сразу встает вопрос о том, как приобщиться не словам - это не трудно, а к тому опыту, который содержится в этих молитвах. Я уже давал в пример, что мы можем сделать это так же, как когда вслушиваемся в великие произведения музыкальных композиторов. Во всех отношениях они превосходят наш опыт. Не только в чисто музыкальном отношении, конечно; но их восприятие мира, глубина их чуткости, способность это восприятие мира выразить звуком, гармонией, внести такую дисгармонию, которая не разрывает смысл и строй, а наоборот, подчеркивает его и делает картину жизни и опыта реальной - вот эти свойства мы можем у них воспринять. У нас их нет, мы не часто так воспринимаем жизнь, как они. И вот таким же образом мы можем влиться в молитву святых.

    Я могу это, может быть, также изъяснить другим примером. Бывает, что ребенок забыт где-нибудь в углу гостиной, когда разговаривают взрослые. Он слушает; сначала он слушает речь взрослых, и она ему кажется непонятной, нелепой: что это они все говорят о вещах, совершенно ему недоступных! Потом вдруг кто-то заговорил, и ему все стало понятно: этот человек рассказывает что-то, и через этот рассказ до ребенка доходит понимание жизни этого человека, он что-то может уловить, он слушает и всей душой отзывается: да, совершенно верно, это так, это так!.. А потом речь снова делается «взрослой», и он перестает понимать. А минутами взрослые говорят такие вещи, которые он никак не может воспринять, которые не только превосходят его опыт, но и идут вразрез с его опытом.

    Так бывает с нами, когда мы вчитываемся и вслушиваемся в молитвы святых. Они - как взрослые, мы - как дети. Их опыт иногда бесконечно превосходит наш. Но если мы только станем слушать внимательно, с интересом - не стараясь приспособиться, а стараясь понять все, что нам доступно, и отреагировать на то, что нам недоступно, то наша молитва будет все глубже, утонченнее и правдивее. Минутами, отвечая, отзываясь на молитву святого, мы скажем: АМИНЬ! - что значит: «Да, да, это правда! Всей душой я с этим согласен!» Минутами его молитва станет нам непонятна, и тогда мы можем сказать: Господи - не понимаю! Как же это возможно?.. Минутами такое выражение как «я самый большой грешник на земле», исходящее из уст человека, о котором мы знаем, что он святой, нам кажется совершенно нелепым, и мы скажем: Господи, это не может быть, и я этого о себе сказать не могу, я не чувствую себя грешным!.. Вот тогда наша молитва будет правдива, тогда мы сможем приступить к молитвам святых, не стараясь влиться к них искусственно, сделать вид, будто все эти слова - мои собственные, а употребить их так, чтобы о себе сказать правду и от святого узнать больше правды, чем до сих пор мы знали. Тогда наше сознание расширится, мы начнем понимать больше, чем мы понимали, мы будем понимать хотя бы то, что есть люди, у которых опыт глубже и больше нашего, как мы это понимаем, когда вслушиваемся в прекрасную музыку или вглядываемся в картину великого мастера. В следующей беседе я скажу еще немножко больше об этом, а пока подумайте о тех молитвах, которые вы знаете, и примерьтесь к ним, попробуйте узнать тех людей, которые их писали, из их слов, из их опыта.

* * *

    В прошлой беседе я говорил о том, как мы можем влиться в опыт святых, вчитываясь, вслушиваясь в молитвы, которые они составили из глубины этого своего опыта: опыта познания Бога, жизни с Ним и своего глубокого человеческого опыта. Я сравнивал это приобщение к их опыту с тем, как ребенок может прислушаться к разговору взрослых, влиться в часть этого разговора, недоумевать о многом. Но когда это бывает с ребенком, он не только слушает; в какой-то момент он может обратиться к кому-нибудь из говорящих и попросить его разъяснить, объяснить что-то.

    Так же должны были бы мы поступать по отношению к святым, молитвы которых употребляем. Если действительно, как мы верим, Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых (Мф. 22: 32), если все живы для Него, если в вечности те святые, которые на земле составляли эти молитвы, продолжают жить, то они могут быть и теперь нам близки. И вот приступая к какой-то молитве, подписанной именем одного из святых, как бывает в молитвенниках: молитва святого Иоанна Златоуста, Василия Великого, Марка Подвижника - раньше чем приступить к этой молитве, почему не обратиться к святому и не сказать: святой Иоанн, святой Василий, святой Марк - я сейчас буду молиться твоими словами, я всей душой попробую приобщиться к краешку твоего опыта, - помоги мне!..

    Чем же он может помочь? Во-первых, он может помолиться о нас: Господи, благослови его, просвети, вразуми, дай ему понять то, что ему до сих пор было непонятно… А во-вторых, каким-то таинственным образом - и это опытом известно, изведано очень многими - он может приоткрыть нам тайну собственной своей души и сделать нам понятным то, что иначе было бы непонятно. И наконец, он может нашу слабую молитву как бы на своих руках поднести перед лицо Божие и сказать: молится он - как ребенок лепечет, но посмотри: с какой искренностью, как честно, с каким желанием понять, с каким желанием приобщиться Тебе он это делает. Господи, благослови его!..

    И если мы будем так поступать, если мы будем вдумываться в слова не в момент молитвы, а когда у нас есть свободное время задуматься и продумать то, что мы читаем; если, как говорил Феофан Затворник, мы вчувствуемся в эту молитву, то есть попробуем уловить как бы ее глубокий музыкальный звук, настроение этой молитвы, понять, что стоит за словами, какие чувства (а, значит, и какой жизненный опыт) - если мы будем это делать в свободное время, то когда мы предстанем перед Богом с этой молитвой, мы каждый раз будем немножко богаче, и наше обогащение, наша близость с этим святым будет все возрастать, он нам станет родным, он будет нам знаком, он будет нам близок. И тогда его слова станут живыми словами и начнут преображать, перестраивать нашу душу, а, следовательно, и нашу жизнь.

* * *

    В предыдущих беседах я говорил о том, как мы можем молиться словами святых. Но иногда хочется помолиться своими собственными, пусть грешными, словами. Как человек иногда хочет петь своим голосом, хочет говорить своими словами с другом своим, хочет себя выразить.

    И это очень важно. Мы должны научиться говорить с Богом живым языком живого человека. Однако, мы стоим по отношению к Богу в правде; все наше отношение к Нему должно быть истинно и правдиво. И приступая к молитве, мы должны ясно себе представлять, с чем мы стоим перед Ним, и открыто и честно Ему это сказать. Либо: Господи, я истосковался по Тебе! Целый день прошел, в течение которого жизнь меня мотала, и теперь нашел на меня покой, я могу с Тобой побыть… Либо может случиться что мы станем и скажем: Господи, какой постыдный день был! Как я себя вел недостойно своего человеческого звания! Я испугался ответственности и перенес ее с больной головы на здоровую, я солгал, я был нечестен, я себя опозорил, и Тебя этим опозорил. Господи, прости!.. Иногда мы станем на молитву, зная, что какими-то глубинами души мы хотим встречи с Богом, но или мы просто обуреваемы мыслями, чувствами, которые никак не укладываются в эту встречу с Богом, или мы устали физически и у нас вообще никаких чувств нет. Если бы нас спросили: что ты сейчас чувствуешь? - мы бы сказали: Ничего, кроме боли в теле от утомительного дня, кроме опустошенности в душе… А иногда бывает, что вкрадывается мысль: Ах, помолиться бы, да поскорее! Потому что мне так хочется дочитать книгу, которую я начал, или закончить разговор, или продолжать свои думы…

    И все это надо перед Богом сказать, чтобы отношения были правдивые, чтобы не притворяться, чтобы не делать вид, что «да, Господи, я только одного желаю: встречи с Тобой!» - когда на самом деле душа занята чем-то другим.

    И если бы мы имели мужество, правдивость, честность так становиться перед Богом, тогда наша молитва была бы и дальше правдивой. Мы могли бы выразить Богу свою радость, что наконец, наконец какой-то просвет, я могу с Тобой побыть - как это бывает с другом, с женой… Иногда от стыда мы сказали бы: Господи, я Тебя знаю, Ты - мой Бог, и мне не хочется с Тобой побыть, - какой позор! какой стыд! Так даже с другом земным не поступают… А иногда мы встали бы перед Богом и сказали: Господи! День был позорный, унизительный, - я оказался недостойным звания человека, уж не говоря о звании христианина - прости меня! Дай мне покаяться. Потряси мою душу до глубин, чтобы мне стать чистым, опомниться, чтобы мне этого никогда не повторить…

    Если бы мы так начали молиться, то наша молитва могла бы стать живой, потому что она началась бы на живой струе нашей души. Приступим к этому! Попробуем молиться Богу истиной, и тогда нам будет дано молиться и духом.

* * *

    Когда мы беседуем с другом, с мужем, с женой, с людьми нам близкими, мы стараемся говорить с ними правдиво и достойно. И вот так надо научиться говорить с Богом. Только, говоря с Богом, например, прося Его о чем-либо, моля Его о чем-либо (хотя, конечно, этим не исчерпывается вся наша молитвенная жизнь), надо помнить, что мы стоим перед величием Божиим, перед святыней Божией.

    Но не только это: надо помнить, что человек - не пресмыкающееся, что мы стоим во всем достоинстве нашего человечества. Мы для Бога значим очень много. Когда Он нас творил, Он нас возжелал. Он нас сотворил, не просто по власти Своей введя нас в жизнь, чтобы мы маялись и в какой-то день предстали перед судом; Он нас сотворил по любви. Его зов, приведший нас к жизни, это зов стать во веки вечные Его друзьями; Он нас призывает стать родными Ему, детьми, сыновьями, дочерьми Его, стать по отношению с Нему такими же близкими, дорогими, как Единородный Сын Его Иисус Христос, стать местом вселения Святого Духа, приобщиться Самому Божеству. И если ставить вопрос о том, как расценивает Бог человека, который от Него отпал, ответ такой простой и такой страшный: цена человека в глазах Божиих, это вся жизнь, все страдание, вся смерть Иисуса Христа, Сына Его, ставшего человеком. Вот что мы для Бога значим. И поэтому мы не смеем стоять перед Богом, будто мы рабы, будто мы наемники, клянча, моля, пресмыкаясь; мы должны научиться стоять перед Ним с сознанием своего достоинства, и говорить Богу, как сын или дочь говорит с отцом, которого уважает, но и кого отец уважает, чье достоинство для отца значит очень много.

    И поэтому, когда мы обращаемся с мольбой к Богу о том, чтобы то или другое случилось, или тот или другой ужас миновал, мы должны думать о том, соответствует и это нашему человеческому достоинству и достоинству Бога. Это очень важно. В молитве можно все сказать Богу, просить Его о самом малом, как будто ничтожном, потому что для любви нет великого и малого; но есть достойное или недостойное человека. Мы не можем молить Бога о том, чтобы Он нам помог сделать что бы то ни было, что унизит наше человеческое достоинство, но мы можем просить Его о помощи в самом мелком, самом малом, потому что самое малое, самое, как будто, ничтожное, может иметь громадное значение. Ведь песчинка может ослепить человека, маленькая деталь жизни может открыть перед ним возможности или закрыть перед ним возможности жить, вырасти в меру своего человечества. Поэтому каждый из нас должен задуматься: кто он для Бога, кто он перед собой - и молиться достойно своего величия, своего великого призвания, и любви Божией, и величия Божия.

    В заключение я хочу поговорить с вами об особенной молитве, которая в православной церковной практике называется Иисусовой молитвой. Иисусова молитва потому так названа, что сердце этой молитвы - имя и личность Господа Иисуса Христа. Читается она так: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя (меня), грешного. Как говорили древние писатели и как ясно из самой молитвы, она содержит, с одной стороны, полное исповедание веры, и с другой стороны - все, что человек может сказать о себе самом: Помилуй меня, я грешен!

    Я хочу остановиться на этих двух понятиях: на первой половине, в которой мы исповедуем нашу веру, и на второй, где мы говорим о себе самих.

    Мы называем Иисуса Христа своим Господом не только потому, что Он - Творец, не только потому, что Он - Бог, но потому что мы собственной волей, без принуждения, избрали Его Господином, Хозяином нашей жизни. И это значит, что между Ним и нами устанавливается связь взаимной верности, взаимной преданности, и что когда мы называем Его Господом, нам делается дорого каждое Его слово, каждое Его желание, каждая Его заповедь, и что мы готовы быть послушными Ему: не как рабы, не из страха, а потому что Он наш Учитель, Наставник и идеал человека. Мы называем Его Господом, и мы должны жить так, чтобы Он господствовал и в нашей жизни, и, через нас, в жизни других; но господство Его заключается в любви, а не во власти, и поэтому, называя Его Господом, мы себя отдаем делу служения, служению любви.

     Иисусом мы называем Его, напоминая себе, исповедуя, проповедуя, что у Бога есть человеческое историческое имя, что Бог стал человеком, что Он воплотился, и что Тот, Кого мы называем Иисусом, Кого мы называем своим Господом, есть Бог наш, но что Он - человек, один из нас, и мы Ему родные, свои. Он в Евангелии нас называет братьями, и в другом месте Евангелия говорит: Я вас не называю слугами, а друзьями, потому что слуга не знает воли своего господина, а Я вам все сказал (Ин. 15:15). Иисус - историческое имя Бога воплощенного.

     Христом (это слово греческое, которое значит «помазанник») мы Его называем, чтобы указать, что Он - Тот, о Ком весь Ветхий Завет говорит, что придет Посланник от Бога, на Котором почиет Святой Дух, Который будет завершением всей человеческой истории и средоточием ее, завершением всего прошлого и началом вечности уже теперь, раньше чем время придет к концу.

    И наконец, мы называем Его Сыном Божиим, потому что по нашей вере и даже по нашему опыту мы знаем, что тот человек, который родился в Вифлееме, который назван был Иисусом, на самом деле не только сын Марии Девы, но Сын Самого Бога, что Он - Бог воплотившийся и ставший человеком.

    Это - вся православная вера: господство любви, признание Иисуса Сыном Божиим, наше признание того, что Он - завершение всего прошлого истории, средоточие ее и начало будущего: и будущего человечества на земле, и всей вечности. Со Христа начинается новая пора человеческой истории; Христос внес в нее понятия, которые до Него не существовали. Одно из самых важный понятий - это бесконечная, абсолютная ценность каждой человеческой личности. И только поэтому каждый отдельный человек может признать Иисуса Христа Господином; не только Его исповедовать таковым, но жить согласно Его воле, не утрачивая своего человеческого достоинства и не теряя из вида своего человеческого величия.

    В этой беседе я попробовал изложить самые основные понятия первой части Иисусовой молитвы. В следующей беседе я попробую разъяснить, что значит быть грешником, и почему, обращаясь к Богу, мы употребляем слово помилуй, вместо того, чтобы употребить бесконечное количество богатых слов, полных значения, которые у нас существуют на человеческом языке.

* * *

    В прошлой беседе я говорил об Иисусовой молитве, той молитве, которая выражается словами: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного. И я попробовал объяснить, почему с самой древности первые слова этой молитвы рассматриваются как сокращенное Евангелие, как исповедание всей христианской веры в нескольких решительных словах.

    А сегодня я хочу остановиться на второй половине этой молитвы, а именно, на словах: помилуй меня, грешного. Как может всякий человек себя назвать грешным? Может ли честно всякий человек это сделать? Не будет ли это лицемерно, правда ли это?

    Это не всегда была бы правда, если бы понятие греха относилось только к нравственным категориям правдивости, честности, добротности нравственной. Но есть более глубокое, основное значение слова «грех»: грех это прежде всего потеря человеком контакта с собственной своей глубиной. Человек глубок - а так часто он живет поверхностно, только поверхностными чувствами, понятиями, и вместо того, чтобы жить из глубины, действовать из сердцевины своего бытия, он живет отраженной жизнью; человек реагирует на жизнь, - простой отблеск тех лучей, которые падают на него.

    Это первый и основной грех: поверхностность, потеря глубины, потеря контакта с этой глубиной. И в результате человек теряет контакт с содержанием этой глубины, то есть с Богом. В одной из первых бесед я упоминал слова архиепископа Кентерберийского Михаила Рамзея о том, что в каждом человеке есть бездонная глубина, заполнить которую может только Сам Бог. И вот, живя на поверхности собственной жизни, человек теряет контакт с Самим Богом. И потеряв контакт с Богом, человек становится чужим и для своего ближнего, для окружения, для людей и для всей жизни. Он становится таким человеком, который живет только в себе, для себя, человеком, для которого центр жизни - он сам, и жизнь делается такая же бедная, как его малое содержание. Епископ Феофан Затворник говорит, что такой человек подобен древесной стружке, которая свернулась вокруг внутренней своей пустоты. Вот это и есть греховное состояние; и это состояние в себе может, должен признать всякий человек, если только он честен: кто может сказать, что он живет всеми глубинами своей души, своего сердца, своего ума, всем размахом своей воли, всей смелостью, всем благородством, всем величием своим?

    И вот, становясь перед Богом, Который и есть величие, Который создал нас для величия, мы не можем не признать своей греховности, того именно, что мы отпали от своего первородного достоинства. Поэтому мы, конечно, можем обратиться к Богу с криком души: Господи, прости! Какой позор: Ты меня создал великим, а я измельчал, так постыдно измельчал…

    Но слово помилуй не значит только «прости»; по-гречески, Kurie, elehson - Господи, помилуй, значит очень многое. Оно значит: «прости, останови Свой гнев, дай мне время опомниться, дай мне возможность вырасти в ту меру величия, которую Ты предназначил мне». Это значит: «увенчай меня этим величием». И поэтому слова Господи, помилуй! мы употребляем во всех случаях жизни: «прояви ко мне Свою первоначальную любовь! Прояви ко мне ту любовь, которую Ты явил нам в Иисусе Христе: крестную, жертвенную, великодушную любовь; обласкай меня, утешь меня, исцели меня, сделай меня вновь человеком, достойным этого звания, то есть, в конечном итоге, достойным быть Твоим другом во веки веков».

    На этом я кончаю свой ряд бесед о молитве. Употребляйте эту молитву; она проста, но учитесь употреблять ее со всей правдивостью и искренностью, помня, что, назвав Иисуса Христа Сыном Божиим и Господом, вы обязуетесь жить достойно Его величия и вашего величия.

 Митрополит Сурожский Антоний
 

Как справиться с временем

    В наш напряженный век проблема, как справляться с временем, очень важна. Я не собираюсь вас убеждать, что у вас масса времени и вы можете молиться, если только захотите; я хочу сказать о том, как справиться с временем в контексте напряженности, напора жизни. Я не стану давать рецептов, как выкраивать время; скажу только, что если постараться и тратить его меньше, то его будет больше. Если собрать вместе крупицы растраченного времени и из них как бы слепить моменты собранности и молитвы, мы обнаружим, что времени довольно-таки много. Если вспомнить о количестве пустых минут в течение дня, когда мы что-то делаем единственно потому что страшимся пустоты, страшимся остаться один на один с собой, то обнаружится, что есть множество коротких периодов, которые могли бы принадлежать нам и Богу одновременно. Но я хочу сказать о чем-то, что мне представляется еще более важным, а именно, о том, как мы можем держать время под контролем и останавливать его. Богу можно молиться, только если мы утвердились в состоянии устойчивости и внутреннего мира, внутренней примиренности перед лицом Божиим; это освобождает нас от чувства времени: не объективного времени, за которым мы следим, но субъективного ощущения, что время мчится и что у нас времени не остается.

    Прежде всего я хотел бы обратить ваше внимание на нечто, о чем все мы знаем и что постоянно обсуждаем: нет никакой нужды бежать за временем, чтобы его догнать; оно не убегает от нас, оно течет к нам. Ждешь ли с нетерпением следующей минуты или совершенно не сознаешь того - она придет. Будущее, что бы ты ни делал в этом отношении, станет настоящим, и нет необходимости перепрыгивать из настоящего в будущее; можно просто ждать, чтобы оно настало. И в этом смысле можно быть совершенно устойчивым и все же двигаться во времени, потому что время само движется. Вы знаете, как бывает, кода сидишь в автомобиле или в поезде; сидишь, если ты не за рулем, откинувшись, и смотришь в окно; можно читать, можно думать, можно просто отдыхать; а поезд движется, и в какой-то момент то, что было будущим - следующая ли станция или твоя конечная остановка - станет настоящим. И я думаю, что это очень важно. Вот ошибка, которую мы часто совершаем в нашей внутренней жизни: мы воображаем, что если поторопимся, то быстрее попадем в будущее - вроде человека, который перебегает из последнего вагона в первый, надеясь сократить этим расстояние от Лондона до Эдинбурга. На таком примере видишь, насколько это абсурдно; но когда мы непрерывно стремимся жить на вершок впереди самих себя, мы этой абсурдности не замечаем. А вместе с тем, именно это не дает нам быть полностью в настоящем мгновении - где, как я сказал, мы только и можем находиться, потому что даже если мы воображаем, будто опережаем время или самих себя, то это не так. Единственное, что получается, это что мы спешим - но от того мы быстрее не движемся.

    Вы, наверное, не раз видели: человек с двумя тяжеленными чемоданами догоняет автобус; он спешит изо всех сил, бежит так быстро, как позволяют ему чемоданы, и всем своим существом он не там, где он есть. Но вы знаете также, как бывает, когда гуляешь на отдыхе: идешь быстрым шагом, идешь весело и бодро; если позволяют возраст и здоровье, можешь даже побежать - но никакой спешки нет, потому что важно просто бежать, а не куда-то прибежать. Этому же надо учиться в отношении молитвы: устояться в настоящем мгновении. Обычно мы думаем или ведем себя так, будто настоящее - это воображаемая, неуловимая грань между прошлым и будущим, и мы перекатываемся из прошлого в будущее, все время пересекая эту границу, подобно тому, как катаешь яйцо в полотенце; оно катится непрерывно, оно нигде ни в какой момент не “находится”, нет настоящего, потому что оно все время в будущем.

    Не каждому в жизни повезет пережить решающий опыт, но я хотел бы в нескольких словах рассказать об одном своем переживании, которое мне очень пригодилось.

    Во Франции во время немецкой оккупации я состоял в движении Сопротивления, и однажды, когда я спускался в метро, меня схватила полиция. Это одно из самых моих интересных переживаний. Оставляя в стороне романтические подробности того, что произошло и как оно произошло, я переведу этот опыт в более философские категории, имеющие отношение ко времени. А произошло вот что: в тот момент у меня было прошлое, у меня было будущее, и я двигался из одного в другое, бодро шагая по лестнице метро; и вдруг кто-то положил мне руку на плечо и сказал: “Стоп, покажите ваши бумаги”. И тут случилось несколько вещей. Во-первых, я начал думать очень быстро, чувствовать очень интенсивно и стал сознавать всю ситуацию с рельефностью, яркостью, каких я еще никогда не ощущал на последних ступеньках станции метро Этуаль. Второе: я вдруг сообразил, что у меня нет прошлого. Ведь реальное прошлое было таково, что за него меня расстреляли бы, так что этого прошлого больше не существовало. Ложное прошлое, о котором я стал бы рассказывать, тоже никогда не существовало, так что я оказался подобным ящерице, которую поймали и которая убежала, отбросив хвост, так что там, где был хвост, ящерицы уже не было. Затем (хотя в то мгновение я не продумывал все это с точки зрения философии времени) я постепенно понял еще одну очень интересную вещь: будущее есть постольку, поскольку можно предвидеть, что будет дальше, за минуту до того, как оно случится, или на вершок прежде чем его достигнешь. И ничего не случается, поскольку ты не имеешь представления, что может произойти, и ты похож на человека, который стоит в незнакомой комнате в потемках. Стоишь - и вокруг лишь темнота, давящая тебе на глаза: может быть, перед тобой нет ничего, а может быть - беспредельность, - все одно. Ты кончаешься ровно там, где начинается темнота. Так что я обнаружил, что у меня нет и будущего. Именно тогда мне стало ясно, что жить хоть в прошлом, хоть в будущем - просто нереально. Оказалось, что я втиснут в настоящее мгновение, и все то, что могло бы быть, сосредоточено в настоящем мгновении с необыкновенно бодрящей интенсивностью и яркостью, - что, в конечном итоге, и позволило мне остаться на свободе!

    Что касается времени, то, не вдаваясь в подробности, скажу: бывают в жизни минуты, когда ощущаешь, что настоящее - здесь, прошлое ушло невозвратно и имеет значение лишь в той мере, в какой оно влилось в настоящее, а будущее не имеет отношения к делу, поскольку оно может настать, а может и не настать. Это бывает, например, когда вы попали в аварию, или в момент опасности, когда требуется действовать незамедлительно - тут вам некогда плавно перекатываться из прошлого в будущее. От вас тогда требуется быть настолько полностью в настоящем, чтобы вся ваша энергия, все ваше существо сводилось к слову “теперь”.И тогда очень интересно бывает обнаружить, что ты весь в этом “теперь”. Вы знаете о тонкой-тонкой плоскости, о которой геометрия учит, что она не имеет толщины; эта абсолютно не имеющая толщины геометрическая плоскость, которая есть “настоящее”, движется вдоль линии времени, или, вернее, время бежит под ней и приносит вам “теперь” все, что вам понадобится в будущем. Этому обстоятельству мы должны научиться, и должны научиться в более мирной обстановке. Я думаю, нам нужно упражняться в том, чтобы останавливать время, стоять в настоящем, в том “теперь”, которое есть мое настоящее и которое тоже есть миг пересечения вечности с временем.

    Что же для этого можно делать? Вот первое, в чем можно упражняться, когда вам абсолютно нечего делать, когда ничто не тянет вас назад и не подталкивает вперед, и когда вы можете использовать пять минут, три минуты или полчаса на досуг, на то, чтобы ничего не делать. Вы садитесь и говорите: “Я сижу, я не делаю ничего, я не буду ничего делать в течение пяти минут” - и затем расслабьтесь и на протяжении этого периода (для начала вы сможете выдержать минуты две-три) осознайте: “Я здесь, в присутствии Божием, в своем собственном присутствии, в присутствии окружающей мебели, тихо и безмолвно, никуда не двигаюсь”. И еще: вы должны решить, что в течение этих двух или пяти минут, которые вы себе назначили, чтобы научиться, что настоящее существует, вас не вырвет из них ни телефонный звонок, ни стук в дверь, ни внезапный прилив энергии незамедлительно сделать что-то, что вы откладывали ”на потом” вот уже десять лет. Вы усаживаетесь и говорите: “Вот я” - и вы есть. Если в этом упражняться в пустые минуты жизни, то, когда вы научились не ерзать внутренне, но быть совершенно спокойным и безмятежным, устойчивым и мирным, продлите эти несколько минут еще на короткое время, а затем еще немного. Разумеется, настанет мгновение, когда вам понадобится какое-то средство защиты, потому что можно сидеть спокойно две минуты, даже если звонит телефон или кто-то стучится в дверь, но пятнадцать минут могут оказаться слишком долгими и для телефона и для того, кто стоит за дверью. Тогда скажите себе, что если бы вас не было дома, то вы не открыли бы дверь и не ответили бы на телефон. Или если у вас больше решительности или больше уверенности в том, что вы делаете, то можете поступить, как мой отец делал: у него на двери была маленькая записка, где говорилось: “Не трудитесь стучать. Я дома, но не открою”. Это гораздо более эффективно, потому что это люди сразу понимают; а если вы скажете: “Будьте любезны подождать пять минут”, то их любезность обычно истощается по истечении двух минут!

    После того как вы научились такой устойчивости, безмятежности, вам надо будет научиться останавливать время, не только когда оно тянется или все равно стоит, но в моменты, когда оно несется стремительно и предъявляет на вас/ к вам требования. Это делается так. Вы заняты чем-то полезным; вы чувствуете, что если этого не сделать, мир собьется со своего пути. Если в таком случае в какой-то миг сказать: “Я останавливаюсь”, вы обнаружите несколько вещей. Во-первых, окажется, что мир не сошел с рельс и что целый Божий мир - только представьте себе! - может обождать пять минут, пока вы им не занимаетесь. Это важно, потому что мы себя обманываем, говоря: “Ну, это я должен сделать; это доброе дело, это - обязанность, я не могу бросить это недоделанным”. Можете, потому что в моменты чистой лени вы оставляете это несделанным гораздо дольше, чем те пять минут, которые сейчас себе назначили. Так что первым делом скажите: “Что бы ни случилось, я останавливаюсь здесь”. Самое простое - делать это с будильником. Заведи будильник и скажи: “Я работаю без оглядки то время, пока он не зазвонит”. Это очень важно; одна из вещей, от которых мы должны отучиться, это смотреть на часы. Если вы куда-то идете и чувствуете, что опаздываете, вы смотрите на часы. Но пока вы сверяетесь с наручными часами, вы не можете идти так же быстро, как шли бы, просто глядя вперед. И если вы будете знать, что опаздываете на семь минут, или на пять, или на три, - вы все равно опоздали. Так что лучше выходить достаточно заранее, и придете вовремя. А если уж опаздываете, то идите так скоро и бодро, как только можете; на часы взгляните, подойдя к двери, чтобы знать, какая степень раскаяния должна отражаться на вашем лице, когда вам откроют!.. Так вот, когда будильник зазвонил, вы знаете, что в последующие пять минут мир не существует и вы с места не сдвинитесь. Это - собственное Божие время, и вы устраиваетесь в Его времени спокойно, безмолвно и тихо. Вы увидите, насколько поначалу это трудно; вам будет казаться, что непременно нужно, например, дописать письмо или дочитать абзац в книге. В действительности, вы очень скоро обнаружите, что прекрасно можно отложить это на три, пять и даже десять минут, и ничего от этого не случается. А если то, что делаешь, требует особого внимания, то вы убедитесь, насколько лучше и быстрее это можно сделать потом, спустя эти три, пять или десять минут.

    Я вам дам еще один пример. Когда я был начинающим врачом, мне казалось, что очень несправедливо по отношению к тем, кто ожидает в приемной, если я слишком долго занимаюсь с человеком, который находится у меня в кабинете. Поэтому в свой первый приемный день я старался как можно скорее осмотреть пациента. И по окончании часов консультации обнаружил, что у меня не осталось никакого воспоминания о людях, которых я принимал, потому что все время, пока у меня находился пациент, я проницательным взором смотрел сквозь него в приемную и считал поголовье тех, кто со мной пока не находился. В результате, мне приходилось задавать дважды один и тот же вопрос, и весь осмотр я должен был повторить дважды, если не трижды, а когда кончил, то не мог вспомнить, что я сделал, а что нет. Разумеется, не все похожи на меня; вы, может быть, способны запоминать гораздо лучше, чем я, но это просто пример того, что может случиться хотя бы с одним из вас.

    И тогда я подумал, что это нечестно, и решил поступать так, будто человек, который находится со мной, - единственный на свете. В минуту, когда возникало чувство “надо поторопиться”, я откидывался на стуле и затевал несколько минут простой беседы именно ради того, чтобы не дать себе торопиться. И в течение двух дней я обнаружил, что не нужно ничего такого и делать. Можно просто быть полностью сосредоточенным на человеке или на деле, которое перед тобой; и когда кончишь, оказывается, что ты потратил вдвое меньше времени, чем требовалось раньше, и при этом все услышал и заметил.

    С тех пор я много раз давал этот совет людям самых различных занятий, и это помогает. Так что если вы будете упражняться сначала в том, чтобы останавливать время, которое не движется, а затем - время, которое стремительно мчится, если будете останавливаться и говорить ему “нет”, то обнаружите, что в момент, когда вы преодолели внутреннее напряжение, внутреннюю “молву”, ерзанье и встревоженность, время потечет совершенно плавно. Можете ли вы себе представить, что в течение одной минуты проходит всего лишь одна минута? Ведь это именно так. Это странно, но это так, даже если, судя по тому, как мы себя ведем, можно подумать, будто пять минут могут промчаться за тридцать секунд. Нет, каждая минута - той же продолжительности, что и последующая, каждый час равен следующему часу. Ничего катастрофического не случается. Вы можете спросить: “А успею ли я, хватит ли мне времени на все?” - и я отвечу очень по-русски: “Если не умрешь раньше, то времени хватит; а если умрешь до того, как оно сделано - тогда и делать не нужно”. Есть еще одно присловье в этом роде, которое вы можете запомнить себе на будущее: “Не волнуйся о смерти. Когда смерть пришла, тебя больше нет, а пока ты здесь - смерти нет”; это тот же принцип. Зачем тревожиться о чем-то, что решится само собой?!

    Научившись не ерзать, не суетиться, можно делать что угодно в каком угодно темпе, с какой угодно степенью внимания и скорости и не чувствовать при этом, что время от тебя убегает или тебя уносит. Это то ощущение, о котором я говорил раньше - когда ты на отдыхе и весь отпуск еще впереди; можно быть быстрым или медлительным, без всякого ощущения времени, потому что делаешь только то, что делаешь, и нет напряжения целенаправленности. И тогда увидишь, что можно молиться абсолютно в любой обстановке, что нет таких обстоятельств, которое могут помешать молиться. Помеха молитве может возникнуть, если дать вихрю овладеть тобой, если допустить бурю внутрь себя, вместо того чтобы оставить ее снаружи.

    Вспомните евангельский рассказ о буре на море Галилейском. Христос спит в лодке, а кругом бушует непогода. Сначала апостолы борются, напряженно и с надеждой борются за свою жизнь. Но в какой-то момент они падают духом, и буря, которая была снаружи, врывается внутрь, - внутри у них тоже бушует ураган. Тревога и смерть не просто кружат вихрем вокруг них, они ворвались им в душу. И апостолы оборачиваются ко Христу и поступают, как мы часто поступаем с Богом: мы обращаем взор к Нему в момент напряжения и трагедии и негодуем, что Он так спокоен. Евангельский рассказ подчеркивает это, говоря, что Христос с головой “на возглавии” спал - предельное оскорбление! Они гибнут, а Ему уютно… Точно то же мы часто испытываем по отношению к Богу: как Он смеет пребывать в Своем блаженстве, как Он смеет быть в таком покое, когда я в беде?.. И ученики поступают так, как часто поступаем мы. Вместо того, чтобы обратиться к Богу и сказать: “Ты - сам покой, Ты - Господь; скажи слово, и мой слуга будет исцелен; скажи слово - и все встанет на место”, они Его бесцеремонно расталкивают, будят и говорят: “Неужели Тебе дела нет, что мы погибаем?” Другими словами: “Если ничего сделать не можешь, то хоть не спи! Если неспособен ни на что лучшее, то хоть помучься и погибни вместе с нами!” Христос на это отзывается; Он встает и говорит: “О, маловеры!” И отстраняя их, обращается к буре и, как бы вливая в бурю Свой внутренний покой, Свою гармонию и мир, говорит ей: “Утихни, умолкни!” - и все успокаивается.

    Это мы можем сделать и должны быть способны делать. Но это требует систематической, умной тренировки, точно так же, как мы тренируемся, чтобы научиться делать другие вещи. Научись владеть временем - и что бы ты ни делал, каково бы ни было напряжение, в буре и трагедии, или просто в той суете, в которой мы живем постоянно - сумеешь быть покойным, сумеешь стоять неподвижно в настоящей минуте лицом к лицу с Господом, в молчании или со словом. Если пользуешься словами, ты можешь принести Богу все, что вокруг, всю окружающую бурю. Если молчишь - можешь стоять в том центре циклона, урагана, где царит покой, предоставляя буре свирепствовать вокруг тебя, пока ты находишься там, где Бог, в единственной точке абсолютной устойчивости. Однако эта точка абсолютной устойчивости - не такая точка, где бы ничего не происходило; встретившись в этой точке, все противодействующие напряжения уравновешены между собой и держимы в мощной руке Божией.

    Подлинное безмолвие - нечто предельно интенсивное, оно обладает “густотой”, плотностью, оно реально, оно подлинно живо. Мне вспоминается эпизод из жизни подвижников пустыни. Одного из братий просили сказать назидательное слово в честь епископа, который должен был их посетить. И старец ответил: “Нет, я ничего не скажу; если ему ничего не говорит мое молчание, то ничего не скажут и слова”. О такого рода молчании мы должны стараться разузнать и ему стараться научиться. Как это делается? Я попробую указать вам притчей или образом наблюдения за птицами *.

    Если мы хотим наблюдать, как в лесу или в поле просыпаются и оживают птицы, мы должны, во-первых, встать раньше них; мы должны быть в состоянии настороженного, живого внимания, полностью стряхнув с себя сон, прежде чем проснется первая птица и даже прежде чем птицы знают, что утро настало. Затем надо пойти в поле или в лес и устроиться там совершенно неподвижно, совершенно тихо - и вместе с тем без напряжения, так, чтобы никаким шорохом не вспугнуть чутко спящих кругом созданий, иначе они разбегутся или разлетятся туда, где мы не сможем их ни слышать, ни видеть. Наблюдение за птицами предполагает, с одной стороны, неподвижность, тишину и покой, и вместе с тем предельную чуткость, потому что если сидишь в поле, досыпая сны своей короткой ночи, то все птицы разлетятся, раньше чем ты сообразишь, что солнце припекает тебе спину. Совершенно необходимо сочетать эту интенсивную чуткость с неподвижностью и отсутствием напряжения; это и есть созерцательная подготовка к созерцательному безмолвию. Это очень трудно осуществимое равновесие между, с одной стороны, бдительностью, которая позволяет нам отзываться на все, что бы ни встретилось, совершенно открытым умом, свободным от всякой предвзятости и ожидания, и с другой стороны - неподвижным покоем, который позволит отозваться на встреченное, не проектируя на него отражение нашего собственного присутствия, что было бы разрушительно.

    Лет двадцать пять тому назад, вскоре после того как я стал священником, меня послали служить перед Рождеством в дом престарелых. Там была одна старушка, которая впоследствии умерла в возрасте ста двух лет. Они подошла ко мне после первой службы и сказала: ”Отец Антоний, я хотела бы получить совет о молитве”. Я предложил: “Тогда обратитесь к отцу такому-то!” Она ответила: “Все эти годы я обращалась к людям, у которых, как считается, есть знание о молитве, и никогда не получила от них дельного совета. И я подумала, что вы, который, вероятно, еще ничего не знаете, может быть, случайно скажете что-нибудь полезное”. Это было очень обнадеживающее начало! Я ее тогда спросил: “А в чем ваша проблема?” И старушка моя ответила: “Вот уже четырнадцать лет я почти непрерывно твержу Иисусову молитву и никогда не ощутила Божие присутствие”. И тогда я действительно по простоте сказал ей то, что думал: “Если вы все время говорите, когда же Богу слово вставить?” Она спросила: “А что же мне делать?” И я сказал: “После утреннего завтрака пойдите в свою комнату, приберите ее, поставьте кресло поудобнее, так, чтобы за его спинкой остались все темные углы, которые всегда есть в комнате у пожилой женщины и куда упрятываются вещи от посторонних глаз. Зажгите лампаду перед иконой и потом оглядитесь в своей комнате. Просто сидите, глядите вокруг, и постарайтесь увидеть, где вы живете, потому что я уверен, что если вы молились все последние четырнадцать лет, то вы очень давно не замечали своей комнаты. И потом возьмите вязание, и в течение пятнадцати минут вяжите перед лицом Божиим; но я запрещаю вам произносить хоть одно слово молитвы. Просто вяжите, и старайтесь радоваться на тишину своей комнаты”.

    Она подумала, что это не очень благочестивый совет, но решила попробовать. Через некоторое время она ко мне пришла, говорит: “А знаете - получается!” Я спросил: “А что получается?” - потому что мне было очень любопытно, как сработал мой совет. И она говорит: “Я сделала, как вы сказали: встала, умылась, прибрала свою комнату, позавтракала, вернулась, удостоверилась, что кругом нет ничего такого, что будет меня раздражать, а потом устроилась в кресле и подумала: Ох, как чудесно! Передо мной пятнадцать минут, в течение которых я могу ничего не делать - и не чувствовать себя в этом виноватой!.. Потом огляделась вокруг и действительно, впервые за много лет, подумала: какая уютная у меня комната! Окно в сад, комната удобная, достаточно просторная и для меня и для вещей, которые скопились за годы… И (прибавила она) я чувствовала такую тишину, потому что комната была так мирна. Тикали часы, но ничто не нарушало тишину, их тиканье только подчеркивало окружающий покой. Через некоторое время я вспомнила, что должна вязать перед лицом Божиим, и тогда взяла вязание, и все больше и больше чувствовала тишину. Спицы звякали о ручки кресла, часы тикали мирно, не о чем было волноваться, не надо было напрягаться; и постепенно я стала замечать, что эта тишина - не просто отсутствие шума, а (как она выразилась) “имеет густоту”. Она состояла не из отсутствия, пустоты, а в ней было присутствие чего-то. Тишина имела плотность, содержание, и она начала вливаться в меня. Окружающая тишина начала заполнять меня и сливаться с тишиной во мне”. И под конец она сказала нечто очень красивое, что я потом встретил у французского писателя Жоржа Бернаноса; она сказала: “Я вдруг заметила, что эта тишина есть присутствие; и в сердцевине этой тишины был тот, Кто - сама Тишина, сам Мир, сама Гармония”.

    После этого она прожила на свете еще лет десять и говорила, что всегда может найти тишину, когда сама спокойна и тиха. Это не означает, что она перестала молиться, а означает, что она могла поддерживать это созерцательное безмолвие некоторое время; затем ее ум начинал рассеиваться, и тогда она обращалась к словесной молитве, пока ум не становился снова спокойным и устойчивым; и тогда она от слов снова возвращалась в прежнее безмолвие. Очень часто это могло бы произойти и с нами, если вместо того, чтобы хлопотать и что-то ”делать”, мы сумели бы просто сказать: “Я - в Божием присутствии. Какая радость! Давай-ка я помолчу…”

    В жизни французского католического священника, “Арского Кюре”, Жана-Мари Вианнэ, есть рассказ о том, как старый крестьянин часами неподвижно сидел в церкви, ничего не делая; и священник его спросил: “Что ты тут делаешь все это время?” И старый крестьянин ответил: “Я смотрю на Него, Он смотрит на меня, и нам так хорошо вместе!”

    Этого можно достичь, только научившись до некоторой степени молчать. Начни с молчания словесного, с тишины эмоций, с безмолвия мысли и успокоенности тела. Но было бы ошибкой воображать/зить, что мы можем начать с высшей точки, с безмолвия сердца и ума. Начинать надо с молчания языка, с безмолвия тела, - то есть учиться быть неподвижным, отпустить напряжение, не впадая в мечтательность и расслабленность, но, по слову одного из русских святых, быть подобно струне скрипки, настроенной так, чтобы издавать верный звук: не перетянутой до того, что она может лопнуть, но и не слишком слабо натянутой, когда она будет только жужжать.

    И начав с этого, нам надо научиться вслушиваться в тишину, пребыть в совершенном покое; и, может статься, чаще, чем мы воображаем, сбудется слово Книги Откровения: “Вот, Я стою у двери и стучу”.

    В следующей главе мы рассмотрим основные условия молитвы, а именно - как мы можем обращаться к Богу по имени и /быть способными/ соответственно с Ним разговаривать.

Митрополит Антоний (Сурожский)

На пути вглубь

Я говорил о том, что одна из проблем, перед которой мы все стоим и которую должны решить, это – куда направить свою молитву. И я предложил – на самих себя. Только если молитва, которую вы хотите принести Богу, достаточно осмысленна и значительна для вас самих, вы сможете встать с ней перед Господом. Если вы невнимательны к словам, которые произносите, если ваше собственное сердце на них не отзывается или если ваша жизнь не устремлена в том же направлении, что и ваша молитва, она не вознесется к Богу. Поэтому, как я уже сказал, первое, что нам надо сделать – это выбрать молитву, которую мы сможем произнести всем сердцем, всем умом, всей своей волей: молитву, которая не обязательно должна быть выдающимся произведением литургического искусства, но должна быть правдивой и не слабее того, что вы хотите выразить. Вы должны эту молитву понимать во всем ее богатстве и точности.

При выборе молитвенных слов можно сделать три вещи: можно молиться своими словами, – это та молитва, которая ключом бьет из нашей собственной души; можно молиться краткой молитвенной формулой, – такого рода молитвы, при всей своей краткости, очень интенсивны и охватывают очень большую область, их содержание чрезвычайно многозначно; можно пользоваться тем, что называется, иногда несколько пренебрежительно, “готовыми молитвами”, диапазон которых – от самых плоских произведений, когда люди стараются изобрести молитвы на все случаи жизни, до глубочайшего опыта святых, выраженного в молитвах, которые они не придумывали, но которые Дух Святой выковал в их жизни и сердце. Я хотел бы сказать нечто о каждом из этих родов молитвы.

“Свободная”, “естественная” молитва, молитва своими словами возможна при двух обстоятельствах: или когда мы вдруг осознали присутствие Божие, и это сознание требует от нас отклика – молитвой, радостью, всеми формами ответа, на которые мы способны, будучи подлинно собой и предстоя перед Живым Богом; или это такое же осознание смертельной опасности, в которой мы находимся, – и тогда, приходя к Богу, мы внезапно кричим из глубины отчаяния и одиночества, и также из чувства, что нет надежды на спасение, если только Бог не спасет.

Эти два состояния представляют собой два крайних полюса: когда мы видим свое отчаянное положение, свою обезбоженность, одиночество, тоску – и неспособны прорваться сквозь них; или – чудо, что мы вдруг оказались лицом к лицу с Богом, когда мы можем молиться спонтанно, и не имеет особенного значения, какими словами. Мы можем повторять раз за разом “Радость, о, Радость!..” ; мы можем произносить любые слова, потому что слова не имеют значения, они только поддерживают настроенность, выражают нелепо, безумно, нашу любовь или наше отчаяние. Вы, наверное, помните евангельский отрывок о преображении, когда Петр обратился ко Христу: “Не построить ли три палатки – одну Тебе, одну Моисею и одну Илии?” И, по словам Евангелия, он не знал, что говорил (ср. Мк 9:6), потому что был вне себя; он оказался перед лицом чего-то настолько ошеломляющего, что просто сказал первое, что пришло на ум, выпалил от избытка чувств, выражая свое состояние.

Поэтому если мы воображаем, что в течение всей жизни можно молиться собственными словами, то это детское заблуждение. “Свободная” молитва должна вырваться из нашей души, мы не можем просто открыть кран, чтобы она потекла. Нет таких кладезей, откуда ее можно черпать в любой момент. Она бьёт из недр нашей души от изумления или от отчаяния, – но не из промежуточного состояния, когда мы не потрясены ни Божиим присутствием, ни ужасом того, что мы такое и каково наше положение. И значит, стараться прибегать к свободной молитве в такие периоды – совершенно иллюзорное упражнение. Бывают целые периоды, когда вы и не на дне морском, и не на гребне волны, и чтобы молиться, приходится делать что-то, – и это те периоды, когда мы не можем молиться спонтанно, но можем молиться по убеждению. Это очень важно, потому что, начиная молитвенную жизнь, многие думают, будто они недостаточно правдивы, если не переживают со всей силой слова и фразы, которые произносят – и это неверно. Иногда можно быть совершенно искренним по ясности ума, по прямоте воли, хотя в тот или другой момент слова или даже действия выражают то, чего сейчас не переживаешь.

Пример, который мне сейчас приходит на ум, состоит в следующем: когда вы живете семьей, работаете на изнурительной работе, вам случается вернутся домой физически измотанным. Если в эту минуту ваша мать, сестра, отец или кто другой спросит: “А ты меня любишь?” – вы скажете: “Да”. Если же человек будет настаивать: “Ты действительно любишь меня вот сейчас, в эту минуту?” – то по честному вы могли бы сказать: “Нет, сейчас я не ощущаю ничего, кроме боли в спине и изнеможения во всем теле”. Но вы будете совершенно правы, если ответите: “Да, люблю!”, потому что знаете, что под покровом утомления струится живой поток любви. И когда Христос говорит: тот, кто Меня любит, исполнит Мои заповеди, это не означает: “Если вы Меня любите, то будете переходить от одного переживания к другому, из одного восторга в другой, от одного богословского прозрения к другому”. Это означает: “Если вы верите Моим словам, то живите согласно тому, что получили”, и здесь согласно, соответственно всегда означает как бы немножко выше наших возможностей, немножко больше, чем мы бы сделали своей охотой.

Поэтому есть и место и необходимость для молитвы, которая не бьет ключом, но действительно коренится в убежденности: для этого достаточно обратиться к огромному множеству уже существующих молитв. У нас есть богатый выбор молитв, которые были выстраданы подвижниками веры и рождены в них Духом Святым. Есть, например, псалмы, есть столько кратких и пространных молитв в литургической сокровищнице всех Церквей, из которой мы можем черпать. Важно отыскать и знать их достаточное число, чтобы в нужный момент найти соответствующие молитвы. Речь идет о том, чтобы выучить наизусть достаточное количество значительных для нас отрывков из псалмов или из молитв святых; каждый из нас более чуток к тем или другим отрывкам. Отметьте себе те отрывки, которые глубоко вас трогают, которые для вас осмысленны, которые выражают нечто – о грехе, или о блаженстве в Боге, или о борьбе, что вы уже знаете опытно. Заучите эти отрывки наизусть, потому что в какой-то день, когда вы так пали духом, так глубоко отчаялись, что не можете вызвать в своей душе ничего личного, никаких личных слов, вы обнаружите, что эти отрывки всплывут на поверхность и предстанут вам, как подарок Божий, как дар Церкви, как дар святости, восполняя упадок наших сил. Тогда-то нам действительно нужны молитвы, которые мы заучили так, что они сделались частью нас самих.

В православной Церкви существуют утренние и вечерние молитвы, которые, в общем, продолжительнее тех, которые употребляются на Западе. Чтение этих молитв занимает около получаса утром и получаса вечером. И люди стараются заучить их наизусть, так, чтобы и в другие моменты можно было из них черпать. Недостаточно, однако, просто заучить молитвы наизусть; если наша жизнь не есть молитва в действии, если жизнь и молитва не переплетены до конца, то молитва превращается в подобие вежливого мадригала, который мы преподносим Богу в те моменты, когда находим для Него время.

Если в утренних молитвах вы произнесли ту или другую фразу, то в течение дня вы должны эту фразу оправдать жизнью. Поэтому я думаю, что кроме запоминания наибольшего количества значительных для вас отрывков, нужно взять за правило, раз обнаружив фразу, которая поражает вас своим смыслом – при чтении ли Евангелия, Нового или Ветхого Завета вообще, среди богослужебных ли текстов – постараться исполнять ее на протяжении дня неуклонно, как можно дольше. Может быть, вы думаете, что можно так взять фразу и “жить” ею в течение целого дня. Но это очень трудно. Если вы сможете держаться одной фразы из одной молитвы в течение часа неукоснительно, то это уже большая удача – но сделайте это! Например: “Я прочитал слова ‘Готово сердце мое, готово, Боже!’ – и в течение получаса буду жить так, чтобы сердце мое было открыто Богу и готово исполнить Его волю”. Полчаса, не больше, – а потом дайте себе передышку и перейдите на что-нибудь другое, потому что если вы будете силиться выполнять одну фразу, радикальную и трудную, то кончится тем, что вы просто скажете: “Больше не могу…” и бросите всё это занятие. Но если вы скажете: “Вот, у меня три или четыре фразы, молитвенные формулы на этот день, и я постараюсь жить одной из них с момента, когда утром произнесу ее, до десяти часов утра, затем перейду к следующей, затем к следующей”, – то увидите, что постепенно все слова молитвы, все мысли и чувства, выраженные святыми в их молитвах, оживут в вас, начнут глубоко пронизывать вашу волю и преобразовывать и ее и ваше тело – потому что исполняются заповеди только при участии тела.

Может, однако, случиться, что вы скажете: “Я не очень переживаю эти слова”. Так вот, если эти слова выражают ваше основное, глубинное убеждение, но вы ничего не чувствуете в данную минуту, обернитесь к Богу в раскаянии и скажите Ему: “Это мое основное, глубокое христианское убеждение, а вот смотри – я никак на него не отзываюсь!” И сказав это, вы, может быть, обнаружите, что вдруг начали молиться своими словами. Вы сможете выразить Богу свое сожаление, свое горе, свое отвращение к себе самому – и восстановится ваша решимость сказать Богу самую правду и то, что ваша воля едина с Его волей.

И наконец, можно молиться постоянным, насколько это возможно, молитвенным призыванием, которое служит фоном, подпоркой на протяжении дня и через всю жизнь. Сейчас я имею в виду специфически православную практику. Это то, что мы называем Иисусовой молитвой; это молитва, которая сосредоточена на имени Иисусовом: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного. Это молитва преимущественно монахов и монахинь, но ее употребляют и наши миряне. Это молитва устойчивости, ибо она не “дискурсивна”, – в ней мы не переходим от одной мысли к другой; это молитва, которая ставит нас лицом к лицу с Богом в исповедании веры о Нем и определяет наше собственное положение. Согласно большинству православных подвижников и мистиков, это исповедание веры суммирует всё Евангелие.

В этой молитве мы, во-первых, исповедуем Христа – Господом, исповедуем Его державное право над нами, тот факт, что Он – наш Господин и наш Бог; это подразумевает, что вся наша жизнь в Его воле и что мы поручаем себя Его воле и ничему другому. Затем, в имени Иисус, мы исповедуем реальность Воплощения и всё, что Воплощение означает. Дальше – Христос: это Тот, в Ком мы видим воплотившееся Слово Божие, согласно Ветхому и Новому Завету, Помазанник Божий. Еще дальше – совершенное исповедание веры в то, Кем Он является: Сын Божий. Это не только исповедание веры в Иисуса Христа, ибо оно раскрывается на Троичность: Он есть Сын Отчий, и никто не может признать в Пророке галилейском воплощенное Слово Божие, кроме как если Дух Святой научит его видеть, и понимать, и поклоняться Ему; это четвертое исповедание веры, позволяющее нам стоять перед лицом Божиим в правде и исповедовать Его духом. И наконец, помилуй нас. Русское “Господи, помилуй” – перевод греческого Kurie elehson.

Я настаиваю на словах, которые мы употребляем в молитве, по той причине, что по сравнению с древностью, во всех современных языках слова приобрели более узкое, специальное значение. Очень часто мы употребляем слова молитвы, которые безмерно богаты, но не замечаем этого богатства, потому что воспринимаем слова не уровне их значения в нашей повседневной речи; а они могли бы иметь глубокий отклик в наших сердцах, если только связать их с тем, что нам известно на других уровнях.

Я хотел бы проиллюстрировать это примером, который может шокировать ученых-классиков, поскольку с филологической точки зрения он несколько сомнителен; но так как он основан на игре слов, которой много столетий назад пользовались греческие отцы Церкви, знавшие свой язык и такой игры не стеснявшиеся, я также воспользуюсь ею. В те или другие минуты нашей жизни большинство из нас произносит, восклицает слова “Господи, помилуй!” (греческое Kurie elehson) или хотя бы знает, что такие слова существуют. Мы, в общем, знаем, какое значение вкладываем в них: это призыв к Богу о милосердии, о милости, о сострадании, о ласковой заботе. В чем специалисты по древним языкам могли бы меня – а со мной и греческих отцов – упрекнуть, так это в том, что некоторые отцы производят слово elehson от того же корня, что и греческое обозначение “оливкового дерева”, “оливки”, “елея”. Оставим, однако, эти споры ученым и посмотрим, что этот термин говорит нам в контексте Священного Писания. Произнося Kurie elehson, Господи, помилуй – можно ограничить значение этих слов тем, что это призыв к Божьему милосердию “вообще”. Но это не может нас удовлетворить, потому что в такое “Господи, помилуй” мы не можем вложить целокупность нашей жизни; кроме того, в нашей обиходной речи такие слова просто мало что означают. Если же вспомнить об оливковом дереве, “маслине”, оливковом масле в Ветхом и Новом Завете, мы обнаружим следующее: оливка, веточка оливкового дерева впервые упоминается при конце Потопа, когда голубь приносит эту веточку Ною. (И не тот ли это голубь, который парил над Христом в день Его крещения?) Эта оливковая веточка означала, что гнев Божий истощился, что прощение дано, как дар, что перед нами простираются и новое время и новый путь.

Это – первая ситуация. Однако мы не всегда можем следовать этим путем. Недостаточно просто располагать временем и новыми возможностями; если мы больны душой, если воля наша сломлена или если мы неспособны, будь то умом, будь то физически, ни различить пути, ни следовать им – нам нужно исцеление. Поэтому вспомним масло, которое милосердный самарянин возлил на человека, ставшего жертвой разбойников. Исцеляющая сила Божия дает нам возможность воспользоваться тем, что Божий гнев престал, тем, что нам предложено, как дар, прощение, предложены, как дар, время, пространство и вечность.

Другой образ – помазание священников и царей, которые из среды народа Израильского призывались встать на пороге между миром Божественным и человеческим миром, между единой и гармоничной волей Божией и пестрым, усложненным – а то напряженным и противоречивым – человеческим миром. И для того чтобы стоять на этом пороге, человеку нужно больше, чем человеческие способности; ему нужна одаренность от Бога. В знак этого и совершалось помазание над священниками и над царями. В Новом же Завете мы все – священники и цари, мы все облечены царственным священством, и наше призвание, человеческое и христианское, превосходит то, чего может достичь человек. Мы призваны стать и быть живыми членами Тела Христова, храмами на земле, чистыми и достойными Святого Духа, причастниками Божественной природы. Всё это превосходит наши человеческие способности, но одновременно, мы должны быть и человеками в полном смысле, в самом глубоком смысле, в котором христианин понимает человечество по образу воплощенного Сына Божия. Для этого нужны благодать и помощь Божии, и всё это обозначено тем же образом помазания.

Если с такой же простотой (нужны только словарь, Библия и немножко вдумчивости) и так же непосредственно продумать и другие слова, которые мы употребляем в молитве, они станут замечательно богатыми в умственном порядке. И тогда мы сможем быть более внимательными к тому, что произносим; наша молитва не будет состоять из слов опустошенных или слов, обозначающих что-то, подлинный смысл чего утрачен – а это случается постоянно. И тогда прежде чем сказать “Господи, помилуй!” – “Господи, прояви ко мне милосердие, сострадание; Господи, излей на меня Свою любовь и ласку”, мы сумели бы продумать то положение, в котором вот сейчас находимся. Находимся ли мы на самой глубине падения? Стоим ли перед безграничными возможностями и, вместе с тем, неспособны ничего предпринять, потому что так глубоко ранены? Или же мы получили исцеление, но стоим перед лицом призвания настолько нас превосходящего, что не смеем и помечтать о нем?.. Но призвание это можно осуществить, только если Бог даст нам на то силы. Это тоже предполагает внимательное погружение в слова, такой подход к ним, чтобы они стали частью наших эмоций, чтобы вокруг них собиралась и сосредоточивалась вся интенсивность и глубина нашей личной жизни. Но если слова, которые мы употребляем, не приобретают реальности в том, как мы живем, они останутся бессмысленными и не приведут ни к чему: они будут, как лук без тетивы, из которого невозможно пустить стрелу. Совершенно бессмысленно просить Бога о чем-то, на что мы не готовы сами. Когда мы говорим: “Господи, избавь меня от того или другого искушения”, и одновременно ищем, какими уловками нам до этого искушения добраться, рассчитывая, что теперь Бог настороже и силой вытащит нас из него, то у нас мало шансов на успех. Бог дает силу, но воспользоваться ею должны мы сами. Когда в молитве мы просим Бога дать нам силу сделать что-то в Его имя, это не значит, что мы просим Его совершить это вместо нас, поскольку мы слишком безвольны, чтобы проявить готовность действовать самим.

В житиях святых есть в этом отношении достаточно примеров, и в жизнеописании западного святого XVI века, Филиппа Нери, встречается именно такой случай. Филипп был довольно-таки горячего нрава, легко ссорился, братьям монастыря приходилось много терпеть от его вспыльчивости, и ему, конечно, тоже доставалось. Однажды он почувствовал, что так продолжаться не может. Был ли это порыв добродетельности или просто он больше не мог выносить своих собратьев – этого Житие не сообщает. Факт тот, что он бросился в часовню, упал на колени перед изображением Христа и молил избавить его, Филиппа, от вспыльчивости. И затем, полный надежды, вышел вон. Первый, кто ему повстречался, был брат, никогда не возбуждавший в нем никакого гнева, но впервые в жизни этот брат обошелся с ним придирчиво и неприязненно. Филипп вспылил и, кипя гневом, отправился дальше – и встретил другого брата, который всегда был для него источником умиротворения и радости. Но даже и этот принял его неприветливо. Филипп вернулся в часовню и снова бросился к ногам Христа: “Господи – я же просил Тебя избавить меня от вспыльчивости!” И Господь ответил: “Да, Филипп, вот потому Я и предоставляю тебе как можно больше случаев отучиться от нее”.

Думаю, очень важно сознавать, что Бог поступит с нами именно так; Он не станет восходить за нас на крест снова и снова, каждый день. В какой-то момент мы должны сами взять свой крест и его нести. Каждый из нас должен взять свой крест, и когда мы о чем-нибудь просим в молитве, это подразумевает, что мы и сами беремся за дело со всей силой, всем разумом и всем вдохновением, какие только способны вложить в свое действие, со всем мужеством и всей энергией, которые у нас есть. Кроме того, мы исполняем дело и со всей той силой, какую нам подает Бог. Если мы этого не делаем, то наша молитва – пустая трата времени. Это и означает, что слова “Господи, помилуй!” или любые другие слова, которые мы произносим, должны быть направлены на нас самих; ум наш должен быть сформирован словами, сообразен с ними, должен быть с ними в гармонии, наполнен ими. Сердце наше должно пропитаться ими с полной убежденностью и выражать их со всей силой, на которую мы способны; воля наша должна овладеть ими и превратить в действие. Таким образом, молитва и действие должны стать двояким выражением единого стояния перед лицом Бога, и самих себя, и всего, что вокруг. Иначе мы попусту тратим время. Какой смысл рассказывать Богу о чем-то неладном, а когда Он дает нам силы для борьбы – сидеть и ждать, пока Он Сам всё за нас сделает? Какой смысл твердить слова, которые стали такими несостоятельными, такими обессмысленными, что служат лишь паутинкой между нами и Богом?

Поэтому найди точные, нужные слова; найди и привяжи к ним всё свое внимание: ведь это слова правды, такие слова, которые Бог услышит, ибо они правдивы. Вложи в них всё свое сердце. Пусть эти слова оживут умственным пониманием , потому что они правдивы, и дай им вонзиться глубоко, в самые недра твоего сердца.

И у слов молитвы есть то свойство, что они всегда обязывают. Вы можете произносить слова молитвы, только подразумевая, что “если я говорю, значит, я буду это делать, когда представится случай”. Когда вы говорите Богу: “Любой ценой, любой ценой, Господи, спаси меня!” , вы должны помнить, что этим вы обязуетесь мобилизовать всю свою волю, потому что когда-то Бог скажет: “Вот цена, которую надо заплатить”. Древние писатели говорили: “Пролей кровь и примешь Дух”. Вот – цена. Оставь всё – получишь небо; оставь порабощенность – приобретешь свободу. И так же, как ваша воля вовлечена уже не только в акт молитвы, но и во все вытекающие из него последствия, так же должно быть вовлечено и тело. Потому что человек – не просто душа, на какой-то срок сопряженная с телом; человек есть тело и душа, одно цельное существо. Поэтому в молитве должно присутствовать физическое усилие, физическое внимание, физический строй, устроение того, как вы молитесь. Если пища слишком утяжеляет вас и не дает молиться, то это усилие должно включать и пост. Если вы так поступаете – это и значит, что вы стучитесь в двери.

Теперь, если, вооружившись всеми этими словами, мы собрались пробиваться внутрь, как бурят, прокладывают путь в недра земли, чтобы извлечь оттуда что-то на поверхность, то надо быть готовыми на риск: уходить в глубины очень трудно. Звучит это просто; мы все считаем что в нас есть глубина, и чем больше в нее уходишь, тем оно становится замечательнее. Но это не так просто. Да, – когда мы достаточно углубились, то это верно; но путь очень похож на рассказы о поисках Священного Грааля или града Китежа. На пути приходится иметь место со всякими страшилищами, и эти страшилища вовсе не бесы, вовсе не наши ближние, а всего лишь мы сами. И от этого всё становится гораздо менее приятным и гораздо более трудным.

Обычно жадность, страх, любопытство заставляют нас жить вовне. В своей книге L’homme, cet inconnu Алексис Каррель, французский ученый, работавший в Америке, говорит: “Если спросить себя, где граница моей личности, то мы увидим, что язык лакомки, как щупальце, тянется ко всему съестному на свете; глаза любопытного, как щупальцы, устремлены на всё окружающее; уши любопытного всё разрастаются, стремясь уловить всё больше и больше”. И если нарисовать картинку, на что мы похожи в таких категориях, то мы увидим, что наше внутреннее содержание очень невелико, потому что всё обращено наружу. Так что первое, что надо сделать, это отлепить от всего свои щупальцы и вобрать их внутрь. Невозможно идти вглубь, когда весь полностью находишься снаружи.

Попробуйте, и по пути вы обнаружите еще ряд полезных вещей. Например, найдите время побыть наедине с самим собой; закройте дверь и некоторое время, когда больше делать нечего, “осядьте” в своей комнате. Скажите: “Сейчас я с самим собой” и просто посидите так, сами с собой; после очень короткого времени вам, вероятно, станет скучно. И это очень поучительно, – это дает нам представление, что если мы так себя чувствуем всего после десяти минут наедине с собой, то неудивительно, что другим тоже становится скучно с нами! Почему же это происходит? Не потому ли, что нам почти нечем напитать свой ум, свои эмоции, свою жизнь? Потому что если вглядеться в свою жизнь пристально, очень быстро обнаруживается, что редко-редко мы живем изнутри наружу; мы, как правило, отзываемся на стимул, на побуждение извне. Иначе говоря, мы живем отраженной жизнью, реагируем. Что-то случилось – и мы отзываемся; кто-то говорит – и мы отвечаем. Но когда нет стимула думать, говорить или действовать, оказывается: внутри нас очень мало такого, что побуждает нас действовать в каком бы то ни было направлении; и это очень драматичное открытие. Мы совершенно пусты, мы не действуем изнутри себя, но принимаем за свою собственную жизнь нечто, что на самом деле нам скармливается извне; нечто происходит и побуждает нас совершить следующее действие. Редко-редко нам удается жить просто глубиной и богатством, которые, как мы считаем, существуют у нас внутри.

В диккенсовских “Записках Пиквикского клуба” есть отрывок, очень хорошо описывающий мою жизнь и, возможно, тоже и вашу жизнь. Пиквик отправляется в клуб и нанимает извозчика; по пути он задает вознице множество вопросов и среди прочего спрашивает: “Как это такая жалкая и хилая лошаденка может тащить такую тяжелую и большую коляску?” И возница отвечает: “Дело не в лошади, сэр, дело в колесах”. – “Что вы хотите сказать?”– спрашивает Пиквик, и кучер отвечает: “Видите ли, наша пара колес замечательная. Они так хорошо смазаны, что стоит лошади тронуться с места, как колеса начинают вращаться, и бедной лошади нужно бежать ради спасения собственной жизни”. Взгляните на то, как мы большей частью живем: мы – не лошадь, которая тянет повозку, мы – лошадь, которая спасается от повозки, чтобы не быть ею раздавленной…

И вот потому что мы не знаем, как действовать без внешнего побуждения, оказывается: мы не знаем, что делать с самими собой, и нам делается всё скучнее и скучнее. Так что для начала надо научиться сидеть в одиночестве, не бояться скучать и уметь делать из этого соответствующие выводы.

Вскоре нам становится хуже, чем скучно, потому что это не та скука, когда можно сказать: “Я человек активный и привык быть полезным своему ближнему; я всегда занят тем, что творю добро, и состояние невесомости, когда я ничего не делаю для других – тяжелое испытание”. Нет, тут мы мало-помалу обнаруживаем нечто другое. Нам скучно; мы стараемся выбраться из этой скуки и обращаемся внутрь себя, чтобы найти там что-нибудь, что рассеяло бы эту скуку, и очень скоро обнаруживаем, что нет ничего. Всё, что мы могли бы продумать, мы продумали уже десятки раз; весь запас наших эмоций похож на клавиатуру пианино, которое мы закрыли, потому что не привыкли, чтобы пианино играло само собой: нам нужен кто-то другой, кто играл бы на клавишах. Мы не привыкли “ничего не делать”, и нам становится тревожно, а тревога перерастает в невыносимую муку. Если вы читали отцов пустыни, вы можете припомнить, что бывают моменты, когда они просто выбегали из кельи с криком о помощи, в надежде встретить что-нибудь или кого-нибудь – что угодно, что бы то ни было; сам черт был бы лучше, чем эта опустошенность самосозерцания. Святитель Феофан Затворник говорит: “Большинство людей подобны древесной стружке, свернутой кольцом вокруг собственной пустоты”. Если у нас достаточно честности, мы должны признать, что это очень адекватное описание того состояния, в котором практически все мы находимся.

Тут мы должны пересилить свой ужас и сказать: “Нет, я не отступлюсь, я дойду до точки, когда самая эта мука побудит меня к тому, чего неспособна достичь добрая воля”. И действительно, наступает момент, – момент отчаяния, тревоги и ужаса, который заставляет нас обратиться еще глубже внутрь и вопиять: “Господи, помилуй! Господи, я гибну – спаси!” Мы обнаруживаем, что в нас нет ничего, что могло бы дать жизнь, или, скорее, что есть жизнь; всё, что мы называли жизнью, принимали за жизнь, было снаружи, а внутри не было ничего.

И мы смотрим на эту пучину небытия и чувствуем: чем больше мы в нее углубляемся, тем меньше от нас остается. Это мгновение опасное, это мгновение, когда нам надо остановиться, задуматься, всё взвесить. Это момент, когда мы достигли первого пласта глубины, того, где в нас зарождается способность стучать в дверь. На том уровне, где мы просто отдыхали от своего ближнего, раньше чем начали скучать, на уровне, где нам просто скучно, а затем и обидно от того, что мы скучаем, на уровне, где мы ёрзаем и тревожимся, а потом приходим в смятение, нам еще нет причины звать и вопить от отчаяния, переполняющего наш ум, наше сердце, нашу волю и наше тело чувством, что если только Бог не придет – я погиб, надежды нет, ибо я знаю, что если я и вынырну из этой бездны, то снова попаду в область призрачной, отраженной жизни, но не жизни реальной. Здесь же – момент, когда мы можем начать стучать в дверь, которая еще закрыта, но за которой – надежда, та надежда, которую Вартимей, слепец у врат Иерихонских, пережил из глубины своего предельного отчаяния, когда мимо проходил Христос.

Мы знаем из Евангелия, что ослепший Вартимей оказался нищим при дороге, без всякой надежды; он потерял всякую веру и всякую надежду на человеческую помощь и был вынужден побираться ради пропитания, надеясь не столько на милостыню, означающую милосердную, ласковую заботливость, сколько на подачку, когда монетку бросают, даже не увидев человека. И однажды он, теперь уже отказавшийся от надежды, окончательно слепой и осевший здесь в пыли, услышал о ч/Человеке, о новом Пророке, который творил чудеса по всей Святой земле. Будь у Вартимея зрение, он, вероятно, вскочил бы и побежал по всей стране, чтобы этого Пророка найти; но не угнаться ему было за этим странствующим чудотворцем. Поэтому он остался, где сидел, и сознание, что есть некто, кто, может быть, исцелил бы его, наверное, делало его отчаяние еще более острым. И однажды он слышит толпу, проходящую по дороге, толпу, которая звучала как-то необычно. По всей вероятности, как это случается со слепыми, у него развился слух и восприятие более чуткие, чем у нас, потому что он спросил: “Кто это проходит?” – и ему сказали: “Иисус из Назарета”. И тут Вартимея охватило и предельное отчаяние и безмерная надежда. Безмерная надежда, потому что Христос проходил в пределах досягаемости; но на фоне самого мрачного отчаяния, потому что через несколько шагов он поравняется с Вартимеем, а еще через несколько шагов – пройдет мимо, и, вероятно, второго такого случая не будет. И из этой отчаянной надежды Вартимей начал звать и кричать: “Иисус, Сын Давидов! Помилуй меня!” Это был крик совершенного исповедания веры. В то мгновение, именно потому что его отчаяние было так глубоко, в нем родилась такая дерзновенная надежда и к нему пришло исцеление, спасение, цельность: Христос его услышал.

Со всецелой, совершенной надеждой всегда связана какая-то мера отчаяния. Это и есть тот момент, когда, войдя внутрь, мы можем молиться; и тогда слов “Господи, помилуй!” уже вполне достаточно. Тогда не нужны изощренные речи, которые мы часто встречаем в молитвенниках; достаточно просто кричать от отчаяния: “Помоги!” – и будете услышаны.

Очень часто, молясь, мы не находим у себя достаточно напряжения, достаточно убеждения, достаточно веры, потому что и отчаяние наше недостаточно глубоко. Мы хотим заполучить Бога, Его присутствие, вдобавок ко множеству других вещей; мы хотим Его помощи и одновременно стараемся получить помощь откуда только можем; мы приберегаем Бога про запас, как последнее средство. Мы обращаемся к сильным мира сего и к сынам человеческим и говорим: “Боже, дай им силу сделать это для меня!” , и лишь очень редко отворачиваемся от сильных мира и сынов человеческих и говорим: “Я никого не буду просить о помощи, лучше Ты Сам помоги мне!” Если наше отчаяние прорывается из достаточных глубин, если то, о чем мы просим, о чем кричим, настолько существенно, что выражает все нужды нашей жизни, тогда мы найдем слова для молитвы и сумеем достичь существа молитвы – встречи с Богом.

А теперь еще о смятении; связь мы можем найти в том же рассказе о Вартимее. Он вопиял – но что говорит Евангелие об окружавших его людях? Они старались заставить его замолчать, и можно легко себе представить тех благочестивых людей – зрячих, с уверенной поступью, здоровых,– которые окружали Христа, беседовали о высоких материях, о грядущем Царстве Божием и о тайнах Священного Писания, людей, которые оборачивались к Вартимею и говорили: “Не можешь ли ты, наконец, замолчать? Глаза, твои глаза – что они такое, какое они имеют значение, когда речь идет о Боге?” Вартимей как бы выбивался из контекста, требуя от Бога чего-то, что ему было отчаянно нужно; а тут происходил некий церемониал, и он нарушал его стройную гармонию: его нужно немедленно прогнать! Его нужно заставить смолкнуть! Но Евангелие также говорит, что несмотря на этих людей, которые на него шикали, он продолжал кричать о своем, о том, что ему было так нужно; чем больше его утихомиривали, тем сильнее он кричал.

Вот что я хотел бы вам передать. Есть греческий святой по имени Максим, который юношей пришел однажды в храм и услышал слова апостольского послания: Непрестанно молитесь… Эти слова настолько его поразили, что он подумал, что ничего другого не нужно, кроме как исполнить эту заповедь. И он вышел из храма, пошел в ближние холмы и начал молиться непрестанно. Он был греческим крестьянином IV века, знал наизусть “Отче наш” и несколько других молитв. И, – рассказывает он нам, – он читал молитвы одну за другой, повторяя их снова и снова, и снова. И ему было очень хорошо; он молился, он был с Богом, окрыленный ликованием, и всё казалось ему совершенным, – кроме того, что солнце постепенно клонилось к закату, становилось всё холоднее и темнее. И по мере того, как темнело, стали слышаться всякие тревожные звуки: хруст ветки под лапой дикого зверя, крики мелких животных, которых раздирали хищники, сверканье их глаз и т.д. И тут Максим почувствовал, что он совсем один, – малая беззащитная тварь в мире опасности, смерти, убийства, и что нет ему помощи, если Бог не придет на помощь. Он уже не читал Молитву Господню и Символ веры; он поступил точно так же, как Вартимей, и начал кричать: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня!” И так он кричал всю ночь, потому что звери и их сверкающие глаза не давали ему заснуть. Потом настало утро, и он подумал: “Теперь звери заснули, я могу молиться”, – но тут он почувствовал, что проголодался. Он решил собрать себе ягод и отправился в заросли, но сообразил, что все эти сверкающие глаза и когтистые лапы, наверное, прячутся где-нибудь в этих кустах. И тогда он начал пробираться очень осторожно и на каждом шагу повторял: “Господи, Иисусе Христе, спаси меня, помоги мне, спаси! Боже, помоги, защити меня!” – и на каждую собранную им ягодку приходилось по несколько молитв.

Прошло время, и после многих лет Максим встретил очень старого и опытного подвижника, который его спросил, как он научился непрестанной молитве. Максим сказал: “Думаю, что бес научил меня молиться непрестанно”. Его собеседник ответил: “Мне думается, я понимаю, что ты имеешь в виду, но хотел бы увериться, что понимаю тебя правильно”. И тогда Максим ему рассказал, как он постепенно свыкся с этими шорохами и деннонощной опасностью; но тогда на него напали искушения плоти, искушения ума, переживаний, а позже – и более яростные нападения от врага. И с тех пор не было мгновения ни днем, ни ночью, когда бы он не обращался к Богу с криком: “Помилуй, помилуй, помоги! На помощь, на помощь!” И однажды, много лет спустя, Господь явился ему; и покой, мир, тишина, безмолвие сошли на него. Не осталось страха – ни страха темноты, ни страха зарослей, ни страха бесовского, – Господь всё взял на Себя. “К тому времени, – сказал Максим, – я научился, что если Господь не придет Сам, я совершенно и безнадежно беспомощен; так что даже в безмолвии, в мире и в радости я продолжал молиться: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня!”, так как знал, что только Божье милосердие может дать мир сердечный, мир ума, тишину телесную и правую волю”.

Так вот: Максим научился молиться, не избегая тревоги, но благодаря тревоге, и потому что его тревога была реальна, – за ней стояла реальная опасность. Если бы мы сознавали, что находимся в гораздо большей опасности, что дьявол рыщет, стараясь уловить и погубить нас, что всякая человеческая встреча есть суд, кризис, та ситуация, в которой мы все призваны или принять Христа в человеке, который нам повстречался, или быть ему Христовым вестником; если бы мы понимали, что всё в жизни насыщено значением, тогда мы умели бы кричать и молиться непрестанно, и тревога, смятение были бы не помехой, а тем именно обстоятельством, которое учит нас молиться, когда мы еще слишком неопытны для того, чтобы молиться из глубин, без побуждения, без стимула к молитве.

Как научиться молитве в условиях той жизни, которой мы живем, если мы о молитве не знаем ничего, не молились никогда в жизни или молились мало? Я испытал это в разнообразных условиях: в годы, когда занимался медицинской работой, пять лет в военных условиях, затем священником и т.д. – и получается! Получается, если ты достаточно прост и незатейлив, чтобы поступать следующим образом.

Проснувшись утром, первым делом поблагодари за это Бога, даже если тебя не особенно радует день, который тебе предстоит: Вот день, который сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в этом дне! (см. Пс 117: 24). Когда это сделано, дай себе время осознать правду того, что ты произнес, и принять ее на свой счет; может быть, на уровне глубинного убеждения, если не в порядке того, что мы назвали бы ликованием. А потом встань, умойся, приберись, сделай то, что тебе обычно надо сделать, и тогда вернись к Богу. Приди к Нему снова с двояким убеждением: что ты – Божий, и что этот день – тоже Божий, тоже принадлежит Ему, и что он совершенно нов, совершенно нетронут. Его никогда раньше не было. Употребляя русские образы, он – как широкая, незапятнанная снежная равнина; никто по ней еще не ступал. Эта равнина лежит перед тобой в девственности и чистоте.

Что же дальше? А дальше ты просишь Бога благословить этот день, чтобы всё в этом дне Он Сам благословил и управил. И после отнесись к тому, что ты сказал, серьезно, потому что очень часто мы говорим: “Господи, благослови!” – и получив благословение, поступаем, как блудный сын: собираем свое добро и отправляемся подальше, на сторону, вести разгульную жизнь.

Так вот, на этом дне – Божие благословение, он – Божий собственный день; и теперь давайте войдем в него. Входишь в начинающийся день как личный Божий посланник; кого ни встретишь – встречаешь его так, как его встречал бы Бог. Ты поставлен в этом дне, чтобы быть присутствием Господа, присутствием Христа, присутствием Святого Духа, присутствием Евангелия; вот твоя функция в этом дне. Бог никогда не говорил, что когда ты вступаешь в некую ситуацию во имя Его, распинать будут снова Его, а ты воскреснешь. Ты должен быть готов вступить в любую череду обстоятельств во имя Бога и идти, как Сын Божий шел: уничиженно и смиренно, в правде и в готовности понести преследования и т.д.

Исполняя Божию заповедь, мы обычно ожидаем, что тут же увидим удивительные результаты, – о таких случаях мы иногда читаем в житиях святых. Для примера: кто-то ударил нас по щеке, мы подставляем другую, но никак не ожидая нового удара, а в ожидании, что другой воскликнет: “О, какое смирение!” – и мы вознаграждены, а другой обрел спасение своей души. Но так не случается; тебя ждет расплата, и очень часто получаешь жестокий удар. Важно, чтобы ты был к этому готов. Что же касается дня, если ты осознал и принял, что этот день благословил Бог, что Он осенил его Своей рукой, тогда каждый человек, которого ты встретишь – тебе от Бога подарок, каждое обстоятельство, которое представится – тебе подарок от Бога, горькое оно или сладкое, нравится оно тебе или не нравится. Это – Божий собственный дар тебе, и если ты его так и станешь принимать, то можно справиться с любыми обстоятельствами. Но тогда надо встречать всё с готовностью, что произойти может что угодно, приятное или неприятное; и если ты во имя Божие идешь через весь день, который ты принял свежим и новым из Его собственных рук, с Божиим благословением на то, чтобы прожить его, то тем самым молитву и жизнь можно подлинно обратить в две стороны одной монеты. Тогда действуешь и молишься как бы единым дыханием, потому что все обстоятельства, следующие одно за другим, требуют благословения Божия.

Несколько лет тому назад я говорил на эту тему на молодежном собрании в Тезэ, после чего завязалась переписка с примерно тридцатью юношами и девушками. Одна из них написала мне однажды: “Я попробовала воспользоваться Вашим советом; попробовала со всей энергией; не было ни минуты, когда бы я не молилась и не действовала одновременно, молилась и действовала; и теперь я не могу слышать самого слова “Бог”, я нахожу такую молитву невыносимой”. И я ей тогда ответил: “У тебя испортилось пищеварение, ты объелась. В молитве надо держаться здравого смысла, как в жизни руководствуешься здравым смыслом. Невозможно, если ты не молилась никогда в жизни, сразу начать с восемнадцати часов непрерывного диалога с Богом и молитвы, одновременно делая свое дело. Но можно выделить один или два момента и вложить в них всю свою энергию. Просто обрати свой взор к Богу, улыбнись и начинай. В другие моменты можешь сказать Богу: “Мне просто нужно передохнуть, у меня нет сил быть с Тобой всё время”, – что правда! Ты еще не можешь вынести непрерывного пребывания с Богом; так и скажи Ему. Бог это прекрасно знает, как бы ты ни поступила. Отстранись пока, скажи: “Сейчас я отдохну; на время я согласна не быть слишком святой”.

Так мы можем просто отдохнуть и посмотреть на что-то, что тоже Божие – деревья, дома, – и после какого-то времени снова вернуться к Богу. Можно искать, но не забывая о трезвости, потому что есть грех, который святые отцы называют духовной жадностью: мы хотим всё больше и больше Бога, когда нам нужна диета; получил немножко – и пока довольно.

Митрополит Антоний (Сурожский)

Стучитесь!

В прошлой беседе я говорил о том, как мы воспринимаем отсутствие Бога – не объективное Его отсутствие, а то, как мы лично это состояние переживаем. И я сказал, что пока мы не осознали, что находимся вне Царства Божия, и, чтобы нас впустили, нам нужно стучать в дверь, мы можем долгие годы прожить в иллюзии, будто уже там находимся, и никогда не достичь тех глубин, где Божие Царство раскрывается во всей своей красоте, во всей своей правде, во всей своей славе.

И вот, говоря, что мы находимся “снаружи”, я не имею в виду, что мы просто и радикально вне Царства, как могли бы просто и радикально находиться уже в его пределах. Здесь, я думаю, скорее можно говорить о постепенном продвижении из глубины в глубину или от высоты к высоте, так, что на каждой ступени мы уже обладаем каким-то богатством, какой-то глубиной – и вместе с тем продолжаем тосковать и стремиться дальше, к большему богатству и к большей глубине. Это очень важно помнить, потому что даже находясь еще вне Царства Божия, мы уже удивительно богаты. Бог столько нам дал: мы одарены умственно и эмоционально, наша жизнь так полна, что нам может показаться, будто большего уже не может и быть, что мы достигли полноты, цельности, предела нашего поиска. Но мы должны понять и должны помнить, что всегда есть что-то большее. Мы можем ликовать о том, что как мы ни бедны – мы так богаты, но одновременно устремляться к подлинному сокровищу Царства Божия, не давая себе увлечься тем, что уже имеем, чтобы не отвернуться от того, что еще впереди.

Мы должны помнить, что всё, чем мы обладаем, нам дано в дар. Первая заповедь блаженства говорит о нищенстве, и только если мы живем этой заповедью, мы сможем войти в Царство Божие. У этой заповеди двоякий смысл; с одной стороны очевидно, что, хотим мы того или нет, мы не обладаем ничем, что могли бы удержать; мы обнаруживаем, что мы – ничто и ничем не обладаем: всеконечная, зияющая, безнадежная нищета. Мы существуем, потому что Бог нас вызвал к бытию, привел нас в бытие; мы ничем в этом не участвовали, это не было действием нашей свободной воли. Мы не владеем жизнью так, чтобы кто-то в любой момент не мог бы ее у нас отнять, и в этом смысле всё, чем мы являемся, и всё, что у нас есть – недолговечно. У нас есть тело – но оно умрет; у нас есть ум – но достаточно крошечному сосуду разорваться в мозгу, чтобы самый великий ум угас; у нас есть чуткое, живое сердце, но приходит мгновение, когда мы хотели бы выразить всё свое сочувствие, всё свое понимание кому-то, кто в этом нуждается, – а у нас в груди только камень…

Так что можно в каком-то смысле сказать, что мы не обладаем ничем, потому что мы не вольны ни в чем, что у нас есть. И это могло бы привести нас не к чувству, что мы принадлежим Царству Божию, и к радости об этом, но к отчаянию – если бы мы не помнили, что, хотя ничто не наше – так, что нельзя было бы у нас отнять, – однако всё это у нас есть. Мы богаты, и всё, чем мы обладаем, есть дар и свидетельство любви Божией и любви человеческой, всё – непрерывный поток Божественной любви; и в силу этого (и поскольку мы ничем не обладаем) любовь Божия проявляется с постоянством и полнотой. А всё то, что мы загребаем в собственные руки, чтобы присвоить, бывает тем самым вырвано из области любви. Да, оно становится нашим – но любовь потеряна. И только те, которые отдают всё, получают опыт подлинной, всецелой, окончательной, неизбывной духовной нищеты – и обладают любовью Божией, выраженной во всех Его дарах. Один из наших русских богословов, отец Александр Шмеман, сказал: “Вся пища мира есть любовь Божия, ставшая съедобной”. Я думаю, что это действительно так; и в то мгновение, когда мы стараемся разбогатеть, удержав что-то для сохранности в руках, мы оказываемся в проигрыше, потому что пока у нас в руках ничего нет, мы можем брать или не брать, или делать ими что угодно.

Вот это и есть Царство Божие: мы чувствуем, что свободны от обладания; и эта свобода устанавливает нас в таких взаимоотношениях, где всё – любовь человеческая и Божия любовь.

Так что если рассуждать в таких категориях, можно это перенести на то, о чем я уже говорил раньше. Да, мы богаты; но никогда не должны обольщаться этим достоянием и воображать, будто можно разрушить старые житницы, старые амбары и строить новые для того, чтобы сложить туда еще и еще больше добра (см. Лк. 12: 16-22). Копить ничего нельзя, – ничего, кроме самого Царства Божия. И тогда мы можем отрясать одну вещь за другой, чтобы двигаться вперед свободными – свободными от обладания. Не замечали ли вы, что быть богатым всегда значит обеднеть на каком-то другом уровне? Достаточно нам сказать: “Вот часы – они мои”, и зажать их в кулаке, как мы оказываемся обладателями часов, но лишаемся руки. А если и ум замкнуть на нашем имуществе, если замкнуть и сердце, чтобы уберечь и никогда не потерять то, что в нем хранится, то оно становится таким же мелким, как та вещь, на которой мы замкнулись.

Если всё это верно, то в момент, когда мы канули на самое дно и дальше некуда, когда вся наша нищета зияет перед нами, то мы уже на краю Царства Божия, мы уже почти знаем, что Бог есть любовь и что Своей любовью Он нас держит. И в эту минуту открываются одновременно две возможности: мы можем начать молиться из всеконечного горя, лишенности, нищенства, – и можем ликовать, что так одарены любовью Божией. Но это возможно только при условии, что мы познали то и другое опытно, потому что пока мы воображаем, что богаты, нам не за что благодарить Бога, и у нас нет пути узнать, что мы любимы Им. Наши благодарения Богу – слишком часто благодарность “вообще”, и покаяние, которое мы приносим Богу, часто слишком обобщено.

Я пережил это однажды при очень неромантических и недуховных обстоятельствах. Однажды подростком, я ехал кого-то навестить и тщательно рассчитал время в надежде приехать к обеду: я думал, что если приеду вовремя, то меня не заставят ждать в соседней комнате, чем-нибудь да покормят! Но, как всегда бывает в таких случаях, поезд опоздал, и я приехал после обеда, голодный, как волк. Я был с товарищем, и поскольку мы были действительно слишком уж голодны, мы попросили чего-нибудь перекусить. Нам предложили пол огурца. Мы посмотрели на этот огурец и друг на друга и подумали: это всё, что нам Бог посылает?!.. И тогда мой товарищ сказал: “Давай помолимся”. У меня мелькнуло: это за огурец-то?!. У моего друга было больше веры, он был более благочестив, чем я, и мы прочитали вместе Девятый час, еще несколько молитв, затем молитву перед едой; и всё это время я не мог оторваться мыслью от этой половины огурца, четверть которого достанется мне. Потом мы разломили этот огурец и ели его. И я за всю жизнь никогда не был так благодарен Богу ни за какое количество пищи. Я ел его, как едят священную пищу. Я ел внимательно, чтобы не упустить ни одного мгновения этого наслаждения от свежего огурца, и когда мы кончили, я без колебаний сказал: “А теперь давай поблагодарим Бога”, и мы снова молились в благодарности.

Это важно, потому что невозможно жить молитвенной жизнью, невозможно двигаться вперед, к Богу, если мы не свободны от обладания: обе наши руки должны быть открыты свободно, сердце должно быть абсолютно открытое – не как кошелек, который мы боимся оставить открытым, чтобы из него не выпали деньги, но как кошелек открытый и пустой, – и ум должен быть совершенно открытый, “пустой” к неизвестному и неожиданному. Вот так мы одновременно и богаты, и полностью свободны от обладания. И тогда можно говорить о том, что мы еще вне Царства Божия – но так богаты; или внутри его – и так свободны.

Так бывает, например, когда мы постимся. Я не говорю о том посте и воздержании, которое сосредоточено только на желудке, но о той трезвости, которая делает нас способными – а то и понуждает нас – ничем не быть порабощенными. Это для нас вопрос всей жизненной установки. Прежде всего это относится к воображению, потому что грех начинается в воображении. Один из православных писателей IX века сказал, что грехи плоти это грехи, которые дух совершает против плоти. Ответственна не плоть, – и, я думаю, в этом смысле мы должны научиться владеть своим воображением. Пока воображение нами не овладело, всё вне нас; раз воображение вплелось в вещи, мы уже к ним прилипли. Вам, например, известно, что существует еда: мясо, овощи, сладкое и т.д. Вы знаете, что это объективный факт. Если вы усядетесь и скажете: “Я не очень голоден, но здесь столько заманчивой снеди, – чего же мне хочется?” – то через пять минут вы уже протянули щупальцы ко множеству вещей. Вы будете, как Гулливер, привязаны к земле одним волоском, и еще одним, и еще одним; каждый волосок – пустяк, а все волоски вместе будут держать вас крепко привязанным к земле. И как только вы вполне дали своему воображению разгуляться, всё становится гораздо труднее. В этом смысле нам надо быть трезвыми и бороться за свободу. Существует очень большая разница между любовью и привязанностью, между голодом и жадностью, между живым интересом и любопытством – и т.д. У каждой из наших естественных наклонностей есть зараженный злом двойник; он-то и есть один из путей к нашему порабощению. Это то, что я имел в виду, когда говорил о протянутых щупальцах; их надо убрать, втянуть назад. Если не сказали “нет” вовремя – не миновать борьбы. Но тогда будьте беспощадны, потому что ясность ума и независимость более драгоценны, чем то удовлетворение, которое вы получаете через порабощение.

И вот, если то, что я сказал – справедливо, то дальше мы должны стучаться в дверь. И тут некоторые проблемы становятся особенно обостренными. Если бы речь шла о двери того или другого храма, то было бы просто: мы бы пошли и постучались. Но беда в том, что чаще всего мы не знаем, куда стучаться. Часто человек хочет молиться, и встает перед ним вопрос: где же средоточие молитвы? Куда обратить свой взор, свое сердце?.. Если вы мусульманин, то это просто: вы повернетесь к Мекке. Но даже и тогда, повернувшись к Востоку – что же дальше? Нельзя сосредоточиться ни на чем меньшем, чем Бог. Как только вы стараетесь сосредоточиться на Боге воображаемом или на Боге, Которого можно себе представить, возникает риск, что между собой и подлинным Богом вы поставите идола. Эту мысль еще в IV веке выразил святой Григорий Богослов, который говорит, что как только мы ставим перед собой нечто видимое – будь то распятие, престол, икона – или незримый образ Бога, Каким мы себе Его представляем, или Христа, Каким мы Его видели на изображениях – и сосредотачиваем на этом свое внимание, то между собой и Богом мы поставили преграду, потому что тем образом, который мы себе составили, мы подменили Личность, к Которой обращаемся с молитвой. А делать нужно вот что: собрав всё наше знание о Боге для того, чтобы предстать в Его присутствие, помнить затем, что всё мое знание о Нем – это мое прошлое, оно как бы за моей спиной, а я сам стою лицом к лицу с Богом во всей Его сложности, во всей Его простоте, таким близким и таким непостижимым. Только если мы стоим совершенно распахнутыми к неизвестному, это неизвестное, Этот Неизвестный сможет открыться нам, как Сам захочет, – нам, таким, какие мы есть сегодня. В такой открытости сердца, в такой открытости ума мы должны стоять перед Богом, не стараясь придать Ему какую-то форму или втиснуть Его в понятия и образы, – и тогда постучаться.

Куда?.. Евангелие говорит нам, что Царство Божие прежде сего внутри нас самих. Если мы не можем найти Царства Божия внутри себя, если мы не можем встретить Бога внутри, в своих глубинах, то очень маловероятно, чтобы мы Его встретили где-то вне себя. Когда первый космонавт Гагарин возвратился из “космоса” и сделал свое знаменитое заявление, что Бога в небесах он не встретил, один московский священник заметил, что “если Вы не встретили Его на земле, Вы никогда не увидите Его на небесах”. Если я не могу соприкоснуться с Богом, так сказать, под собственной кожей, в том маленьком мире, которым я являюсь, то очень маловероятно, что даже встретив Его лицом к лицу, я Его узнаю. Святой Иоанн Златоустый сказал: “Найди дверь своего сердца, и ты увидишь, что это дверь в Царство Божие”. Поэтому обращаться надо внутрь себя, а не наружу – но особым образом. Речь не о том, чтобы прибегнуть к самоанализу; я также не имею в виду, что внутрь надо идти приемами психоанализа или психологии. Это не путешествие в сущность моего собственного “я”; это путь через, сквозь мое “я”, чтобы из собственных глубин вынырнуть там, где Бог есть, где Бог и мы встретимся.

Так что вопрос зарождающейся молитвы имеет два аспекта: во-первых, вхождение внутрь, и во-вторых, как мы произносим слова молитвы и куда мы их обращаем.

Сейчас я скажу о втором. В направлении чего, в направлении Кого я должен обращать острие своей молитвы? Очень часто человек старается кричать в небо и удивляется, что небо пусто и не отзывается. Но там и не найдется отклика. В VII веке Иоанн Лествичник писал, что молитва, слова молитвы подобны стреле. Но иметь стрелу еще недостаточно; если вы хотите попасть в цель, вам нужен лук с хорошей тетивой и крепкая рука, чтобы его натянуть. Если у вас хороший лук, но вы не умеете натянуть тетиву, ваша стрела пролетит недалеко и скоро упадет на землю. Если вы не пошлете стрелу рукой сильной, стрела также не достигнет цели. Поэтому нужен лук, нужна тетива, нужна рука, нужна сила. Если слова молитвы – стрела, мы должны нацеливать их в самую глубину, туда, где Бог пребывает в нас; мы должны обратить наш лук внутрь, чтобы поразить себя в самую нашу глубину. И еще мы должны создать все необходимые условия, чтобы стрела могла лететь с силой. Очень часто мы в молитве невнимательны, наше сердце не в ней, и та жизнь, какой мы живем, не служит молитве опорой… Такова, если хотите, аналогия с луком, тетивой и силой.

Бывают моменты, когда можно сделать попытку прорваться в глубины, взывая к Тому, Кто в корне и глубине всякой вещи, но вы совершенно ясно будете видеть, куда вы направляетесь и куда нацеливаете молитву: не назад, не ввысь, но глубже и глубже, на всякое противодействие, которое стоит на пути, на всякую скрытую уловку и заблуждение, на всё, что препятствует вам проникнуть в самую глубину. И тогда молитва станет чем-то вполне осуществимым – хотя и будет суровым, напряженным и отважным трудом.

И вот, прежде всего мы должны выбрать молитву. Это очень важный момент; как при человеческих взаимоотношениях важно употребить нужное слово, так же важно это и в молитве. Какую бы молитву мы ни выбрали, она должна быть для нас осмысленной и не вызывать у нас неловкости. Должен признаться, что когда я листаю существующие молитвенники, у меня часто возникает чувство неловкости. Мне представляется, что, будь Бог действительно, конкретно здесь, со мной, я бы никак не дерзнул держать перед Ним такие речи о Нем Самом и рассказывать Ему о Нем же массу вещей, которые Он знал задолго до того, как я вообще появился на свет. Итак, нужен выбор, потому что если вы стыдитесь своей молитвы, то Богу будет неловко и от вас, и от молитвы тоже, и вы никогда не сможете принести ее Богу от всего сердца. И вот первое – действительно найти слова молитвы, которые были бы достойны вас и достойны Бога. Я говорю “достойны вас и достойны Бога”, потому что если они достаточно хороши для вас, то Бог может принять их, но если они для вас нехороши, то не докучайте ими Богу, Он слышал много гораздо лучших слов. Но не нужно стараться выискивать какие-то особенные слова; одна из опасностей в молитве – это стараться найти слова, которые были бы “на уровне Бога”. К сожалению, поскольку никто из нас не на уровне Бога, у нас это не получается, и мы тратим массу времени, приискивая особенные слова.

Не пытаясь охватить всего в этой области, я хотел бы дать вам образец убедительности молитвенного действия или молитвенных слов. В еврейском фольклоре есть сказание о жизни Моисея, и в нем – замечательное место. Моисей встретил в пустыне пастуха. Он проводит с ним весь день и помогает ему доить овец, а к вечеру видит, как пастух собрал лучшее молоко в деревянную миску и поставил в отдалении на плоский камень. Моисей спрашивает его, зачем он это делает, и пастух отвечает: “Это Божье молоко”. Моисей озадачен и спрашивает, что он имеет в виду. И пастух отвечает: “Из всего молока я всегда собираю лучшее и приношу его в дар Богу”. Моисей, куда более изощренный умом и утонченный, чем пастух с его наивной верой, спрашивает: “И Бог пьет молоко?” – “Да, – отвечает пастух, – пьет”. Чувствуя, что надо просветить бедного пастуха, Моисей объясняет ему, что Бог – чистый Дух и молока не пьет; но пастух уверен, что Он молоко выпивает. У них происходит спор, в заключение которого Моисей говорит пастуху, чтобы тот спрятался в кустах и посмотрел, действительно ли Бог приходит пить молоко, – после чего удаляется в пустыню на молитву. Пастух притаился в кустах, ночь наступила, и при лунном свете пастух видит лисичку, которая бежит из пустыни, оглядывается направо, оглядывается налево и, подбежав к миске, быстро лакает молоко, а потом снова убегает в пустыню. На следующее утро Моисей находит пастуха печальным и подавленным. “В чем дело?” – спрашивает Моисей. “Ты был прав, Бог – чистый Дух и Ему не нужно мое молоко”. Моисей удивлен и говорит: “Ты должен радоваться, теперь ты знаешь о Боге больше, чем знал раньше!” – “Да, – говорит пастух, – но единственного, чем я мог выразить Ему свою любовь, я лишился”. Тут Моисей что-то прозревает; он уходит в пустыню и начинает усердно молиться. Ночью, в видении, Бог к нему обращается и говорит: “Моисей, ты ошибся! Действительно, Я – чистый Дух. Но Я всегда принимал с благодарностью молоко, которое пастух приносил Мне в дар как выражение своей любви; но поскольку Мне, как чистому Духу, молоко не нужно, Я делился им с этой лисичкой, которая молоко очень любит”.

Я постарался указать, во-первых, на то, что молитва должна быть обращена внутрь – не к Богу в небесах, не к Богу далекому, но к Богу, Который ближе к нам, чем мы сами это осознаем; а во-вторых, что первое действие молитвы – выбрать такие слова, которых мы не стыдимся, которые в полной мере выражают нас и которые нас достойны; и затем принести их Богу со всем разумением, на какое мы только способны. И надо всё свое сердце вложить в это молитвенное предстояние, в это признание Его своим Богом, в этот акт нежной любви, – действием, которое охватывает весь наш ум, всё наше сердце; и таким действием, которое совершенно адекватно тому, чем мы являемся.

Поэтому первое, что я предлагаю – это чтобы вы для начала продумали, какие слова молитвы значат для вас что-то, что вы можете принести Богу, будь это слова ваши собственные или кем-то уже сказанные. Задумайтесь о том, насколько они трогают ваше сердце, насколько вы способны сосредоточить на них свою мысль – потому что если вы не можете быть внимательны к словам, которые произносите, почему Бог должен быть к ним внимателен? Как Он может увидеть в них выражение любви, если вы не вкладываете в них своего сердца, если вы в них вложили только некоторую долю учтивости с долей рассеянности?

И тогда, если вы научитесь пользоваться молитвой, которую выбрали, в периоды, когда есть возможность всё свое внимание уделить Божественному присутствию и принести Богу эту молитву, постепенно сознание Бога вырастет настолько, что, находитесь ли вы с людьми, прислушиваетесь ли к ним, разговариваете или работаете наедине – это сознание достаточно сильно, чтобы даже на людях вы были в состоянии молиться. Аналогии, которые проводят наши духовные писатели, приложимы на двух уровнях: один проще и прямее и, мне кажется, очень хорошо выражает то, что они стремятся дать понять; другой несколько более возвышен.

Простая и прямая параллель – это высказывание святителя Феофана Затворника, который говорит: “Сознание присутствия Божия должно быть у нас таким же ясным, как зубная боль”. Когда у вас болят зубы, вы об этом не забываете. Вы можете разговаривать, можете читать, прибирать, петь или делать что угодно – зубная боль при вас непрерывно, и вы не можете избежать ее назойливого присутствия. И он говорит, что подобным же образом мы должны воспитать боль тоски в своем сердце. Речь не идет о физическом сердце, но о том, чтобы в то мгновение, когда мы выпали из молитвенного соприкосновения с Богом, в наших тайниках вкоренилась такая “боль”, которая была бы отчаянной тоской по Нему, чувством, что – “вот, я один; где же Он?”

В более возвышенном стиле это означает, что когда нас настигает большая радость, большое горе или большое страдание, то на протяжении дня мы о них не забываем. Мы слушаем, что нам говорят люди, работаем свою работу, читаем, делаем то, что от нас ожидается, а боль утраты, трепет радости, сознание захватывающего известия не покидают нас ни на мгновение…Таким же должно быть чувство присутствия Божия. И если это чувство так же ясно, тогда можно молиться в то время, как делаешь что-то другое. Можно молиться, когда работаешь физически, но можно молиться и когда ты на людях, что-то слушаешь, о чем-то разговариваешь или занят другим человеком. Но, как я уже сказал, это не случается сразу, и, я думаю, сначала мы должны, когда позволяют обстоятельства, упражняться в том, чтобы достигать молитвенного внимания и сердечного сокрушения, потому что в молитве очень легко рассеяться и из трезвости соскользнуть в грёзы. Станем поэтому учиться молитвенному вниманию, совершенной устойчивости, молитвенному предстоянию и преданию себя Богу в минуты, когда способны на это неразделенным умом и сердцем, и тогда можно будет попытаться делать это и в других обстоятельствах. 
        К этому мы подойдем в следующей главе, на примере того, как можно взять одну или две молитвы и пользоваться ими, чтобы прорваться в собственные глубины, в то место, где Бог пребывает. Я также постараюсь объяснить, как можно продвигаться внутрь, потому что это другого рода труд. Не забывайте о лисичке, она может оказаться полезной в вашей молитвенной жизни; и, раз уж речь зашла о лисицах, если хотите узнать, как подружиться с Богом, поучитесь у другой лисички (из книги А. де Сент-Экзюпери “Маленький Принц”), как подружиться с кем-то, кто очень чуток, очень раним и очень застенчив.